Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин

Мужа всего покоробило. Он поднял руки кверху, зажмурил глаза и отошел.

– Какие слова! Боже мой, какие слова! – проговорил он с глубоким вздохом.

– Ага! Правда-то глаза колет. Стоптанная калоша вы – вот что.

– Скоро вы кончите? – возвысил голос муж. – А то этот словарь…

– Никогда не кончу… Вы загубили мою молодость, мою свежесть, мое здоровье, и когда приходится лечить, то вы еще смеете рассуждать о каком-то курсе… Курс для вас дороже здоровья жены. Говорите: не в петлю же мне лезть… А как же я-то, выходя за вас замуж, влезла в петлю и теперь в ней сижу?

– Но если я и полезу в петлю, все равно я денег на заграничное лечение не могу достать. Ведь ты на шестьсот рублей не можешь съездить в Эмс и прожить там полтора месяца?

– Шестьсот от тысячи недалеко. Достаньте тысячу.

– И на тысячу нельзя.

– Достаньте полторы.

– Откуда я их достану?

– Глупые вопросы… Вам стоит только позвать подрядчиков, которые… Ну, да что вам рассказывать! Вы сами знаете, что они все в ваших руках и подряды от вас зависят.

– Но ведь это называется…

– Ничем это не называется. А ежели и называется, то уменьем жить. Savoir vivre[8] – и больше ничего. А так как вы глупы и тупы…

– Ну нет… Уж на этот счет ты никогда не заставишь меня быть умным. Я своей совести до сих пор не продавал и продавать не буду.

– Зачем вам продавать совесть? Кто вас заставляет продавать ее? Вас не заставляют брать от подрядчиков взятки, но вы можете взять у них деньги взаймы. Вы в долг берите.

– Все-таки это неблаговидно.

– А благовидно женщине умереть в беспомощном состоянии?

– Никогда ты не умрешь из-за того, что в Эмс не поедешь.

– Ан вот умру.

– Не умрешь. Я верю Феде… Федя прямо мне сказал, что у тебя больше блажи и капризов, чем болезни…

– Мерзавец! Ах он мерзавец! Ах, ах, умираю! Смерть моя…

Молодая женщина опустила руки, как плети, вытянула ноги и склонила голову. В прихожей раздался звонок. Вошла горничная и доложила:

– Новый доктор приехал.

Питерские в деревне

Во время моего путешествия по Волге я поехал из Углича в Рыбинск не на пароходе, а на лошадях. Мне хотелось посмотреть по дороге деревни Угличского и Рыбинского уездов, где, как известно, мужское население сел и деревень более чем наполовину занимается отхожим промыслом и проживает приказчиками, половыми, буфетчиками и артельщиками в Петербурге и Москве, являясь на побывку в деревню не каждый год. Расстояние от Углича до Рыбинска – 68 верст, и я выехал на тройке обывательских, в хорошем спокойном тарантасе. Дорога лежала почти сплошь по деревням и селам густо населенного Угличского уезда. Деревни все хорошо обстроенные, избы редко где крытые соломой, да и то аккуратно, под щетку. Попадаются двухэтажные дома с тесовыми воротами во двор. Некоторые дома окрашены в ярко-синюю краску с красными ставнями или же в желтую с зелеными. На окнах виднеются или занавески, или шторы. В двух-трех местах мне пришлось видеть сквозь стекла детские игрушки, как бы нарочно выставленные напоказ на подоконники. В одной пестрой избе я видел на окне гипсового Дон Кихота, очевидно выставленного для украшения. Ясно было, что руки, добывающие деньги на стороне, сильно заботятся об украшении своего родового гнезда, где безвыездно проживают «присные» этих рабочих рук. Не уклонилось от моего взора и то, что буквально в каждой деревне или кабак, или мелочная лавочка, или трактир, а иногда имеются и все эти три заведения вместе. Трактиры с аляповатыми расписными вывесками носят названия вроде «Вольная отрада», «Беседа друзей». Видел я даже вывеску «Хижина дяди Тома». На звон колокольчика нашей тройки из окон выглядывали довольно толстые женщины в ситцевых капотах и ярких платьях городского покроя. Сарафанов я совсем не видал.

На половине дороги, в селе Никольском, мы остановились «кормиться» на постоялом дворе. Село со школой, с сильно покривившимся от бури ветхим куполом церкви. Постоялый двор имел двухэтажный дом, крытый дранью. Из ворот дома тотчас же вышел хозяин, седой, но очень бодрый старик, в розовой ситцевой рубахе, в жилетке, в опорках на босу ногу и без шапки.

– Из Углича ехать изволите? Верно, в Югский монастырь, Богу помолиться? Пожалуйте наверх в чистую половину, – сказал он.

– Нет, в Рыбинск пробираемся, – отвечал я.

– По торговым делам, верно? Так… Пожалуйте. Там и самоварчик наставят и все… Баранки свежие есть.

Мы поднялись по скрипучей лестнице во второй этаж и вошли в большую комнату совсем городского характера с кумачными красными занавесами на окнах. На стене висело несколько фотографических карточек в рамках под стеклами, засиженными мухами, плохая литография – вид Троицко-Сергиевской лавры, портрет Комиссарова-Костромского в чуйке.

– Жена, а жена! Варвара! Выходи да ставь скорей самовар! Господа купцы из Углича приехали! – крикнул хозяин сквозь притворенную дверь в другую комнату.

– Слышу, но не могу же я в дезабилье к ним выйти, – отвечал голос. – Дай хоть застегнуться-то.

Хозяин присел около нас на стул.

– Чем угощать прикажете? Икра есть, яишенку можно сделать. «Лиссабон» держим, ежели потребуется, – отрапортовал он.

– Ничего, кроме самовара.

– Сейчас поставят. А то у нас закуски-то всякие есть. Держим. Сами-то вы угличские будете?

– Нет, мы петербургские и в Угличе были только проездом.

– Петербургские? Вот как… – протянул он. – Ну, очень приятно… Вы генерала Колыванова там не изволите знавать?

– Нет, не слыхал, – отвечал я.

– Полный генерал. Не знаю только, живы ли они теперь. Очень нравные из себя были, но только отходчивы. Вспылят, изругают ни за что ни про что, а потом сейчас по плечу хлопают и на чай дадут. Я ведь сам питерский. Каретника Яковлева изволите знавать? Так вот, у него жил… Спервоначала по каретному мастерству, а там уж за приказчика правил. Да вот уже пятнадцать годов здесь. Обстроился, постоялый двор держу, лавочку. Варвара! Да полно тебе красу-то наводить! Выходи! – крикнул он жене.

В дверях показалась женщина лет под сорок в желтом ситцевом платье с белыми оборками и с непокрытой головой, гладко причесанная и в шиньоне.

– Здравствуйте. Ну, чего ты торопишь? Самовар-то мог бы и работнице приказать поставить, – проговорила она, поклонившись.

– Питерские, а не угличские купцы-то, – сказал про меня хозяин.

– Ну?! – удивилась она. – Оченно приятно. Вы где же в Петербурге проживать изволите? На Гороховой, на Тальянской или на Офицерской?

– В Николаевской улице.

– Знаю. Свой собственный дом имеете?

– Нет, в чужом доме нанимаю квартиру.