Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин

Выпили. Опять пауза.

– Как же ты будешь играть Гамлета с эспаньолкой? – начинает гладко бритый актер.

– Сбрею. Эспаньолка-то ко мне не приросла, – отвечает длинноволосый актер.

– А усы?

– Усы оставлю.

– В Гамлете-то?

– Что ж из этого? Сальвини же играл Гамлета с усами.

– Так ведь то Сальвини, а ты Мухояров.

– Отчего Сальвини можно в усах Гамлета играть, а Мухоярову нельзя?

– Оттого что Сальвини – европейский актер, а Мухояров – казанский.

– Европейским-то, по-настоящему, еще больше надо придерживаться обычая. Ведь Гамлет без усов – это только обычай. Отчего Гамлет не может быть в усах?

– Оттого, что он не военный человек. Ну да что об этом разговаривать! Я вот лучше велю подать по рюмке коньяку. На юге я привык все коньяк пить. Моряки в Николаеве меня приучили. Человек! Принеси две рюмки коньяку. Да рюмки-то посемейнее выбери. Послушай, Мухояров… Зачем ты дебютируешь? Ведь тебя все равно не примут здесь на службу.

– Я даже и не желаю. Что мне здесь в казне прозябать!

– Врешь, желаешь, да только не примут. Потому какой ты актер? Ты актер волжский. Ты ведь все по Волге играешь. Вот ежели бы ты играл по Днепру…

– Чем же Волга хуже Днепра?

– Вкус у публики низменный на Волге, тогда как на Днепре…

– Что на Днепре?

– Одно слово: Днепр – запад, а Волга – восток.

– Дался тебе этот запад да восток! И что такое восток? Вот ежели бы север был, то я понимаю… Вот ежели бы я где-нибудь в Вологде играл…

– На севере, так тогда уже с тобой совсем другой и разговор бы был… Север у нас – что такое? Там комики – клоуны, трагики – шпагоглотатели. Я в Вологде однажды полсезона играл.

– Ну и что же?

– Ничего. Так уж и играл по-северному. Ты знаешь, моя коронная роль – Лев Краснов в «Грехе да беде». Ладно. Приезжает к нам на гастроли Битюгов… Заявляет, что будет играть Краснова. Гастрольный актер – антрепренеру сбор… нельзя… надо ему роль уступить. Уступаю… А сам беру роль Архипа. Играем… Его вызывают, я без хлопка. Архип всегда без хлопка… Обидно. Подходим к последнему акту, и вдруг мне такая мысль: дай, мол, я его переиграю…

– Это Битюгова-то?

– Ну да, Битюгова в роли Краснова. И переиграл…

– Ты, в роли Архипа?..

– Да, я в роли Архипа. Подходит акт к концу. Меня публика любит, я свой у нее, но у меня только нет вызывного места в роли деда Архипа. Вот я и придумал себе вызывное место и переиграл Битюгова. Последняя сцена. Стоим мы, кто на первом, кто на втором плане… Чудесно. «От мужа только в гроб!» – восклицает по роли Битюгов и убегает за кулисы за Татьяной… За сценой пронзительный крик Татьяны… Ты знаешь это место.

– Ну вот, еще бы не знать.

– Отлично. После крика пауза. Битюгов выходит, шатаясь, на сцену с ножом, весь бледный и говорит: «Вяжите меня, я убил ее». Опять пауза. У нас условлено, что занавес медленно опускается. А я, братец ты мой, паузы не сдержал, да как затрясусь на сцене, да как завоплю старческим голосом: «Да будешь ты отныне, анафема, проклят!» Поднял руки кверху, застонал: «Величит душа моя Господа!..» – да как рухнусь на пол… Занавес-то опустили, а вызывают-то меня, Архипа, а не Краснова. Битюгов бросается ко мне с кулаками… «Мерзавец!» А я ему: «Скотина!» Так он последний акт без хлопка и сыграл, а меня раз десять вызвали.

– Переиграл?

– Переиграл. А все оттого, что на севере… На западе бы ни боже мой… Сейчас бы за такую штуку ошикали. А в Вологде с торжеством… Вот оно что север-то! Ты зачем же хочешь на казенке-то дебютировать, ежели не мечтаешь поступить на службу?

– Да так… Себя показать…

– Врешь, врешь… Я знаю, зачем… Ты ведь бахвал…

Это затем, чтоб потом говорить там у себя в провинции на востоке: «Это было тогда, когда я в Петербурге играл»…

– Вот еще глупости!..

– Ну да уж ладно… Пей коньяк-то. Актеры выпили.

На выпуск

Праздник. Погода ясная. Перевалило за полдень. По Чернышеву мосту валит масса простого народа в рынок. Синие кафтаны, розовые, ситцевые и красные кумачовые рубахи, выглядывая из распахнутых кафтанов, так и пестреют на солнце. Блещут глянцевые козырьки картузов и новые голенища сапог франтоватого мастерового и фабричного люда, стремящегося в рынок. Мелькают яркие платки баб. На набережной Фонтанки, прилегающей к мосту, группы остановившегося при встрече со знакомыми народа. Стоят и разговаривают, зовут друг друга в трактир, считают медяки, выложенные для чего-то на ладонь, смотрят, как лошадей поят около водопойной колоды, как рыбаки на садке корюшку перекладывают сачками из одного отсадка в другой. Хотя, в сущности, на водопой лошадей и на перекладку корюшки смотреть – невелик интерес, но наш простой народ не избалован зрелищами. Тут же приютились маклаки-перекупщики. Кто-то продает старые голенища, кто-то покупает у татарина-ходебщика расписной платок. Какой-то проходящий мимо мальчишка кажет татарину свиное ухо, свернутое из полы. Татарин бросается на мальчишку. Тот бежит. Хохот.

Толпы стоят и на площади против Министерства внутренних дел. Съезжающие с моста извозчики так и надсаждаются, выкрикивая:

– Эй, картуз, поберегись! Землячка, посторонись! – Раздаются возгласы и с прибавлением крупного словца вроде: – Ну чего, рот-то разиня, посреди улицы стоишь? Ворона! Здесь не деревня. Берегись, говорят тебе, дурья порода!

– Стегни ее кнутом по сахарнице-то! Стегни! – замечает извозчику переходящий улицу купец в новом длиннополом сюртуке и в сапогах бутылками.

– Я те стегну! – вступается за свою даму франтоватый мастеровой и показывает купцу кулак. – Или загривок чешется?

– Так чего ж вы, черти окаянные, посреди площади топчетесь, как слепые в бане. Вишь, яхт-клуб какой себе затеяли! – огрызается купец.

– И охота это вам, Макар Данилыч, с черным народом связываться! – замечает купцу жена, переходившая вместе с ним площадь. – Вот еще нашли себе какую чудесную компанию!

– Проходи, проходи, знай, белая кость! – достается и ей на орехи от мастерового. – С черным народом связываться! Вишь, какая графиня княжеская выискалась!

– Вот и меня ни за что ни про что ругательным словом из-за вас умыли. А за что? – продолжает сетовать жена.

– Ну тя в болото! Убыло тебя, что ли? Брань на вороту не виснет.

Около решетки сквера приютился здоровый детина в рваной женской кацавейке, опоясанной веревкой. Скула детины подвязана тряпицей, и из-под нее виднеется синяк на виске. Перед детиной на тротуаре большой садок-клетка,