Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин

Одна нянька была рыжая и высокая, с веснушками на лице, другая черноволосая, вся в угрях, толстая и приземистая. Обе средних лет.

– Ребята-то у тебя все еще прежние? – удивленно спросила рыжая нянька, посматривая на детей. – Неужто еще все с осени на одном месте живешь?

– Ох уж и не говори! Все еще живу… – махнула рукой черноволосая нянька. – То есть истинно, Настасьюшка, только одно мое ангельское терпение, а то, кажется, давно бы уже всякая другая на моем месте на край света от них, супостатов, сбежала.

– То-то я помню, что ты жаловалась на господ.

– Да как же и не жаловаться, милая. Ведь сквалыги, совсем сквалыги. Теперича у нас барыня что же делает? Есть у нас положение, чтобы четыре куска сахару в день, когда вечером чай прислуге отдают. А она всякий раз возьмет, раскусит кусок пополам да уверяет потом, что это два куска.

– Охота жить! Я бы уж десять раз сбежала. Мне вот и господа потрафляли, да я с осени шесть местов переменила. Вот и завтра думаю плюнуть да уйти с места.

– Неприятности, что ли, какие?

– Не то что бы неприятности, а семейство какое-то шальное. Горячего отсыпного у нас нет, чай и кофий со стола сдают, а сами вдруг раза три в неделю едут в театр – ну и дожидайся их, пока они домой вернутся, сами чаю напьются и прислуге отдадут. Да и это бы еще ничего, а уж очень у нас сама насчет гостей пронзительна. Теперича есть у меня друг, в кузнецах служит, так вот даже не смей он в гости прийти. Тут как-то поехали они в театр, а Алексей-то Гаврилыч и приди ко мне в гости. С кухаркой я была в ссоре, в кухне посадить мне его не хотелось, потому только одни пересуды да фырканья с ейной стороны, так пропустила я его с чистой лестницы в горницы, да в детской у себя и посадила, Алексея-то Гаврилыча этого самого, друга-то то есть. Вдруг звонок, и сама является… Недосиделось ей, видишь, в театре-то до конца. Прямо в детскую, как дикая лошадь какая, влетела… А он тут… Не успела я его из детской-то спровадить. Встал он, смирнехонько таково и самым учливым манером ей поклонился, а она на меня и на его… «Как, – говорит, – по ночам, говорит, полюбовников, – говорит, – у меня в детской принимать! Вон! Сейчас вон!» Затопала ногами и выгнала. А меня уж ругала, ругала… Ну просто на чем свет стоит… Сама перестанет, барин примется, и часа два они надо мной такое надругательство делали. Ночью, вишь, полюбовника… В десять часов вечера – это по-ихнему значит ночью. Зачем в детской… Да что ж он, у детской-то угол отгрыз, что ли? И не диво бы, милая, ежели бы у меня разные други были, а то ведь один-единственный ходит. Другие вон няньки и рыжего, и черного, и блондинного, и в усах, и в бакенах, по семи полюбовников имеют, да и то господа не препятствуют им их принимать. Кому какое дело, ежели они скромнехонько себя держат и никакого дебоширства не делают? Стала я говорить… «Молчи!» – кричит. Я ей слово, а она мне десять… И ведь ежели бы пьяный Алексей-то был, то не обидно; а то ведь тверезый-растверезый, то есть ниже вот эдакой капельки и ни в одном глазе, потому вот только эдакой махонькой полусороковочкой с остатками на донышке я его угостила. Так и выгнала вон. И чтобы впредь не сметь принимать… Ну, посуди сама: разве можно у таких пронзительных господ жить?

– Все они аспиды, на подбор… – махнула рукой черноволосая нянька. – Вот тоже хоть бы у нас барыня-нетечко… Не барыня, а халда… Смотри, не твой ли это ребенок упал да ревет? – указала она.

– Мой, мой и есть… Ну да пускай его… Как сам упал, так сам и встанет. Еще лучше, ежели хорошенько-то проревется, – отвечала рыжая нянька. – Нет, милая, не стоят эти господа, чтобы за ихними ребятами и смотреть. Черти они полосатые, а не господа как следовает. Вдруг эдакое слово: как ты смеешь по ночам полюбовника в детской принимать? Да почем она знает, мерзкая, что это мой полюбовник? Ведь на лбу у человека не написано, кондрак у нас не сделан. По себе, верно, судит, подлая! А у самой-то, у самой-то!.. Ах ты господи! Интендант с тараканьими усами – раз, Петр Иваныч со шпанкой вот на этом самом месте под губой – два, да дьякону-верзиле нынче кушак на подрясник гарусом вышивала – три. Как уходить с места буду – непременно про всех трех барину напою. Барин-то бедный, на барина-то жалость забирает смотреть. Чисто будто он какая-то курица общипанная. Теперича как она у нас поедет к зубному доктору зуб свой плон-бировать, така уж я и знаю, что там либо интендант, либо Петр Иваныч со шпанкой, либо…

– К зубному ваша ездит? – перебила черная нянька.

– К зубному. Там у них и полюбовные свидания назначаются.

– А наша к корсетнице. С одного к корсетнице корсет примерять. Приедет туда, а там уж хахаль ейный сидит и ждет. Сначала к фотографу все ездила, портрет и карточки снимать, да там уж барин наш накрыл ее, так теперь к корсетнице. И что, девушка ты моя, у нас в те поры было, когда он у фотографа ее накрыл! Не дом, а чисто столпотворение вавилонское. Приезжают они домой вместе, а она без шиньона и переносье у ней все в кровь исцарапано. По дороге ли он с нее сорвал, или там у фотографа она его сама забыла, а только вся в слезах… Приехали и начали друг в друга швырять. Он в нее туфлей, а она в него книгой, он в нее полотенцем, а она в него стаканом, он в нее подушкой, а она вдруг хватает со стола лампу, да в него. Лампа вдребезги… Мы все дрожим… Вдруг звонок, и является ейная матка… Втроем драка начинается. Да так до самого раннего утра. И что они, милая девушка, всякой посуды перебили, так это просто ужасти! Сама-то она еще ничего, а уж матка у ней очень пронзительная. Во всякое дело у нас нос свой сует, в детскую лезет, а пришли праздники, так на полтиннике да на старых резиновых калошах передо мной отъехала, – рассказывала черная нянька.

– Неужто на полтиннике? Это бабушка-то?! – с ужасом воскликнула рыжая нянька.

– Ей-ей, на полтиннике. Двугривенный да два пятиалтынничка дала.

– И ты после этого