Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин

– Нет, душечка… У меня сам приедет. Приедет, меня дома нет, и только одни карамболи выйдут через это самое. Он уж и так как тигра. Все думает, что я со своим старым полковником снюхалась.

– Ваше превосходительство! – раздался голос отца хозяйки. – Я вот все говорю своей второй дочери: «Ежели ты, Анютка, себе такого же благодетеля сыщешь, как его превосходительство, то тятька ваш…» Это я то есть… «То тятька ваш будет как за двумя каменными стенами». Поди, Анютка, и поцелуй ручку у его превосходительства. Иди, шкура барабанная, коли тебе отец приказывает! – крикнул он, видя, что дочь стоит на месте, потупя глазки.

– Не надо, не надо, – махнул рукой генерал. – Что за глупости!

– А ты, Потап Савельич, лучше ей жениха хорошего найди! Да чтоб в законе… – начал ундер.

– В законе-то ноне, милый человек, хуже, чем в беззаконии, – отвечал отец хозяйки. – Вон у меня самая старшая дочь и в законе за маляром живет, а какая из этого самого отцу польза? Я ее воспитал, обувал, одевал, а она теперь хоть бы три целковых отцу к празднику на вино… Правильно я, ваше превосходительство?

Вместо ответа, генерал поднялся с места.

– Прости меня, Манечка, но мне надо съездить по делу, – сказал он хозяйке.

– И хорошо сделаете. Приезжайте только вечером да привезите закусок и десерта.

– Мое почтение, господа… – раскланялся общим поклоном генерал и направился вон из комнаты.

– Ваше превосходительство! Куда вы? Осчастливьте отца вашей любви одним словом… – бросился за ним отец хозяйки. – Сонька! Не слушай… Я по секрету… – прибавил он, отстранив рукою дочь, поклонился генералу и что-то шепнул.

Генерал вынул бумажник, достал оттуда кредитный билет и сунул в руки отцу хозяйки.

– Ну, как за такого благодетеля Бога не молить! – воскликнул отец хозяйки.

– И не стыдно это вам клянчить? – сказала хозяйка. – Уж, кажется, ведь получаете свое положение.

– Не твое дело, шкура!

Генерал вышел в прихожую. Все мужчины бросились за ним и начали подавать ему пальто.

Награды ждет

Страстная суббота. В большом купеческом доме только что пообедали, но сам глава семейства, Астафий Макарыч Купоросников, сверх обыкновения не спит, а ходит по комнатам, заложа руки за спину. Лицо его пасмурно, губы что-то шепчут. Он нервно расчесывает всей пятерней руки свою редкую бороду на жирном красноватом лице и сердито пихает от себя все, что попадается ему по пути. К полам его халата подскочил котенок и хотел поиграть, уцепившись когтями, но Астафий Макарыч так пнул котенка ногой, что тот, жалобно мяукнув, отлетел сажени на три. Из кухни пахло жареным, в столовой жена и дочь красили пасхальные яйца. Маленькие ребятишки с вымазанными краской лицами и руками прыгали около стола. Один из них, притопывая ногами и хлопая в ладоши, пел стихотворное поздравление с праздником, которое он готовился прочесть родителям после пасхальной заутрени.

Христос воскрес, и к жизни вечной

Нам путь открыла благодать… —

раздавался его визгливый голос.

– Да замолчишь ли ты, поросенок! – гневно крикнул на него отец. – Визжит, как за хвост повешенный!

– Господи боже мой! Уж даже его собственный ребенок ему надоел, – вступилась за мальчика мать. – Сережа для него же поздравительные стихи вытверживает, а он накося!

Астафий Макарыч остановился и из другой комнаты крикнул:

– С чем поздравлять-то, матушка?! С чем?

– Как, «с чем»? С Пасхой, с Великим днем… Будто не знаешь… – отвечала жена.

– «С Пасхой, с Пасхой»… – передразнил ее Астафий Макарыч. – Знаю, что с Пасхой, да какая радость-то к Пасхе?

– Ах, ты все насчет этого сгоревшего флигеля на даче?.. Да брось ты об этом думать! Ведь деньги из страхового общества получил, убытка нет…

– Дура! Дожила до седых волос и все еще дура! Да разве я об этом?.. Ну что мне флигель?..

– Как это хорошо в такой день ругаться. Люди стараются сделать друг другу что-нибудь приятное, а он…

– Я много приятного получил к Пасхе!.. – иронически произнес он.

– А то мало, что ли? Дом как чаша полная… монаршей милости ждешь…

– Молчать!

– Оставьте его в покое, маменька… Видите – он не в себе… Уж теперь о чем с ним ни заговори – все одни и те же комплименты будут… – шепнула матери дочь.

Астафий Макарыч продолжал ходить тяжелыми шагами по комнатам. От его шагов звенела парадная серебряная посуда в стеклянной горке, дребезжала лампа, висевшая над столом в столовой, тряслись розетки на люстре в зале.

– Ну чего ты бегаешь как угорелый? – начала жена. – Весь дом как ходуном ходит, вся мебель трясется. Вон даже два яйца скатились со стола и разбились.

– Все ваши яйца перебью!

– Как это прекрасно! Бей. Свое добро разобьешь, а не чужое.

– Не надо мне такого добра, не нуждаюсь, не такого добра я себе ждал.

– Чего ты спать-то не ложишься? Господи! Ведь нет же на него сегодня угомона! Иной раз после обеда как сурок часа два спит, а тут мечется по комнатам, как тигр в клетке.

– Заснешь тут после эдакой неприятности, как же!..

– Да что такое случилось?

– Не вашего ума дело, – отвечал Астафий Макарыч и продолжал в волнении ходить по комнате.

– Достань хоть мундир-то твой из шкафа. Я прикажу его девушке щеткой вычистить, – сказала жена. – Ведь, поди, весь в пыли он. А то потом перед заутреней на охоту ехать и собак кормить.

– Не надо мне мундира. В сюртуке пойду.

– Как в сюртуке? Ведь ты за заутреней во время крестного хода фонарь понесешь, а там у вас в приютской церкви одни только мундирные образа носят в крестном ходе…

– Ничего я не понесу: ни фонаря, ни креста, ни образа, ни хоругви. Надену рваный сюртучишко и буду в нем заутреню стоять. Даже с генералами не подойду христосоваться – вот уж, ежели на то пошло!

– Не похоже что-то на тебя. Ты и к незнакомым-то генералам лезешь христосоваться, а тут вдруг со знакомыми не будешь христосоваться.

– Не стоят они поклонов и расшаркиваний. Даже к архиерею Мардарию не поеду в Пасху христосоваться.

– Это еще отчего? Архиерей Мардарий так за тебя хлопочет, так старается, а ты…

– Лизавета Герасимовна, не раздражай меня! Бога ради, не раздражай архиереем!

– Да ты уж и так раздражен, как змея лютая. Шипишь, шипишь, а из-за чего?..

– Из-за чего! Из-за чего! Мне не из-за чего быть раздраженным? Мне не обижаться на преосвященного? Мне? Ах ты господи! Вот дура-то! – всплеснул руками Астафий Макарыч.

– Так из-за чего