Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин

– Нет, уж это зачем же… Лучше я в своем виде…

– Да ведь потом, как въезжать в Россию, вымыться можно.

– Нет, уж оставьте. Чего тут краситься… Русая есть – русая и останусь.

– А и отощаем мы с тобой там… Поедем восьмипудовые, а приедем в виде трех пудов.

– Пустяки это, я думаю… Где же от воды отощать! Напротив того, не разбухнуть бы!

– Тогда нечего и лечиться ехать. Нет, там тощают. Иван Мироныч ездил. Поехал – во с каким пузом, а вернулся – штаны сваливаются. По двенадцати кружек воды тамошней пил. Претит, говорит, а я все пью.

– Не стану я такую уйму воды пить.

– Доктора силой заставят. Пить не будешь – вливать начнут.

– А я не дамся.

– Нельзя. В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Потом променаж приказывают… чтоб восемь верст в час.

– Ну, уж этого я ни в жизнь не могу… Где мне, коли я и вокруг Гостиного-то двора еле-еле обойти могу, да и то захожу в лавки отдыхать.

– Гонять будут, так сможешь. Как присела на скамеечку, сейчас доктор подойдет – «шпацирензи, мадам» и сгонит с места.

– Да я упаду.

– Фельдшера подымут тебя и потащат. Потом гимнастика…

– Это чтоб кувыркаться? Ни в жизнь… Да что я за акробатка такая!

– Кувырканья у них нет, а поставят тебя, к примеру, на карачки – ну, и стой пять минут в этом направлении. Потом поднимут и велят через палку скакать.

– Нет, уж на эти тиранства я не согласна.

– Тогда и ехать нечего. Там вся практика на этот счет заведена, чтоб телесность с тебя согнать. Налей-ка мне еще чапорушечку. Вот чайку с собой фунтиков пяток надо захватить. Там, говорят, чаю-то вовсе нет хорошего. Березовый лист с патокой пьют, да и заваривают-то его в кастрюльке.

– Отчего же не в самоваре?

– Нет у них там самоваров, не делают, не хотят русскому патриотизму подражать. Водки нет.

– Слава тебе господи, – сказала жена. – Вот по самоварам дураки они, а уж по водке, так куда какие умные эти заграничные люди.

– А я все-таки четвертушечку очищенной думаю захватить для потребления.

– Да ведь доктор сказал тебе, что даже нюхать ее нельзя, ежели воды пьешь.

– Я по секрету… Чудак-человек! Ежели полрюмочки привычному человеку перед обедом не выпить, то и пища в нутро не пойдет. А пища-то у них какая! Срам.

– Мы это куда же? К немцам или к французам?

– В том-то и дело, что к французам. Сейчас это на овсянку посадят. Потом форшмак немецкий, соус из сельдяных голов, гречневая каша с пивом и черепаху на жаркое, рак с гарниром.

– Ни за что на свете есть не буду такую мерзость.

– Ничего другого нет, так и черепаху погложешь с голодухи-то.

– Да ведь об нее можно зубы обломать. Вон у меня черепаховая гребенка…

– Это из ейной становой жилы, а не из мяса. Становую жилу на стол не подают. Да чего ты артачишься-то! Там и лягушками накормят, так не разберешь.

– Коли так, то ни до какой ихней пищи я не дотронусь, а возьму с собой самовар и буду чаем с булками питаться.

– Колокольцев ездил туда, так сказывал: спервоначала, говорит, нам претило и ничего мы есть не могли, а потом как начали акробатский моцион делать, то все ели, только подавай. И лягушек ели, и мерблюдов ели, и крокодилов…

– Тьфу, тьфу! – плевалась супруга.

– Змей, говорит, даже ели.

– Не говори, а то я и сидеть не могу. Претит… Ой, батюшки! Уж и чай стал змеей пахнуть. Вот мерзость-то!

– А ты нешто змею когда-нибудь нюхала?

– Брось, тебе говорят! Ну, что заладил про змею.

– Крокодильи яйцы ели, лягушиные печенки, мерблюжий хвост…

– Данило Терентьич, я уйду, коли вы не перестанете такие пакости говорить!

– А ты, дура, привыкай заранее ко всей этой химии. Есть другого будет нечего, так и кошатины на постном масле поешь.

– Да неужто уж у них кур и гусей нет?

– Голубей взаместо цыплят подают, а галок на манер как бы рябчики.

– Ну до чего ты меня довел? Вот теперь надо идти и мятные капли пить.

– Привыкай пока хоть с мятными каплями. Колокольцев всякую снедь ел. Все, говорит, ели, а как покончили леченье – сейчас к русскому попу и рот святить.

– Да попы-то там есть ли русские?

– При каждом посольстве есть, но только они в спиньжаках щеголяют и стриженые, так что и не признаешь, поп это или парикмахер.

– Неужто и они лягушек едят?

– Да ведь что ж поделаешь, коли другого-то ничего нет. Впрочем, им-то, может статься, ихние попадьи и бикштесы стряпают, а по постам рыбу.

– Так вот видишь: есть же там говядина и рыба.

– Чудная ты женщина! Мы будем жить в гостинице и чужую стряпню есть, а попы тамошние на своих квартирах стоят и дома стряпают. Да и какие там рыбы! Все тамошние рыбы змеиной породы. А к говядине лошадятину подмешивают.

– Тогда вот что… Мы как поедем отсюда, так пару окороков ветчины с собой возьмем, да тешки соленой, да белорыбицы провесной, икры паюсной.

– Да ведь это все будет соленое и копченое, а ты слышала, что доктор сказал? При водах ни соленого, ни копченого ни капли. Нет, уж ты лучше здесь заранее на устрицах ко всякой заграничной еде привыкай.

– Видеть их даже не могу!

– А ты помаленьку… Сначала зажмурясь. Пол-устрицы я тебе отрежу, закатаю в хлеб, а ты обмажь все это горчицей да и ешь. Даже не ешь, а глотай только как пилюлю.

– Нет, уж лучше я буду одним чаем с булкой питаться.

– А слышала, что доктор сказал? Хлебного ни капли…

– Ой! Да как же нам быть-то? Тогда уж лучше не поедем.

– Собрались, да не поедем! Нет, уж двинемся. А то совсем мы теперь по нашим капиталам с аристократами вровень и только одно – за границей на водах не лечились. Нет, уж поедем. Налей-ка мне еще чашечку…

– И, вздумать не могу, как только мы при заграничных порядках жить будем! – со вздохом сказала жена и пригорюнилась.

У Бореля

Вечер. В коридор ресторана Бореля, где направо и налево ведут двери в отдельные кабинеты, вваливается молодой человек из породы «саврасов без узды», одетый по самой вычурной моде. Плюшевый цилиндр на голове надет набок, пальто распахнуто, виднеются клетчатые брюки, массивная золотая цепь на жилете и бриллиантовые запонки на груди сорочки. Он пьян. Остановился, фыркнул носом и продекламировал:

– «И здесь