Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин

– Барин при своем липартаменте остается.

– То-то вам с барином-то тут уха стерляжья будет. Она с скубентом, а вы…

– Скажите на милость! Плевать я хотела на такую старую молеедину.

– Полугенерал зато.

– Да хоть бы даже прынец он был. Два раза он мне часы золотые подарить сулился, и два раза я ему вот эдакий…

Горничная сложила из пальцев рогульку и приложила к носу.

– Будто? – усмехнулся дворник.

– Даже воротник беличий с хвостами предлагал, но я все-таки к нему при всех своих невниманиях чувств.

– Акулина Савишна, вчерашняя давишна, про меня себя бережет, – сказал денщик.

– Вот тоже охота с солдатом связаться! Я ищу себе почище.

– А что ж такое солдат? Нынче и из купцов есть солдаты, даже из графов…

– Когда выйдете в чистую отставку да поступите куда-нибудь швейцаром в графский дом, тогда пожалуй… И то только ежели законным браком…

– Ему в швейцарах не бывать, – сказал про денщика дворник.

– Это еще отчего? – спросил денщик.

– Ростом не вышел, Макарьевского пригона. В графский дом швейцаром версту коломенскую требуется, чтобы устрашимость была для публики.

– Как выйду в отставку, я в сторожа в театр буду проситься, потому актерское звание для меня первое удовольствие и всякую театральную игру я до смерти люблю.

– А я за сторожа замуж не пойду. Ведь это значит ундер, а ундера всегда свирепость из себя доказывают супротив женского пола, – сказала горничная и взвизгнула: – Что же это такое! Зачем же вы платок сорвали?

За ворота вышла кухарка.

– Что, Акулина, обижают тебя? – проговорила она. – А ты поплюй на руку да по рожеству…

– Боровичские вылезают, – приветствовал кухарку дворник и шутя подразнил, чем обыкновенно дразнят боровичских: – Прогневался ноне Господь на нас, ни одной барочки на Мсте не разбило.

– Сам-то ты вологодский водохлеб.

– А вот нас не знаете, как подразнить, – подбоченился денщик. – Мы питерские будем.

– Питер бока всем повытер.

– Это не дразненье-с. Питерских никак не дразнят. Мы на высшей ноге.

– Как на матушке на реке Неве молодой матрос корабли снастил, – пробормотала горничная.

– Это опять-таки песня полюбовная будет, а не дразненье, – отвечал денщик.

– Да ты раньше-то, до солдатства, чем был?

– В извозе ездил. Мы из-под Царского…

– Ну, значит, гужеедена проклятая. Вот тебе и чин твой, – порешил дворник и спросил кухарку: – А вы куда на подножный корм выбираетесь?

– На Черную речку наша паскуда тащится, – отвечала та.

– Нашли лягушиное место!

– Да ведь наша шкура только для того туда и едет, чтобы ей по Строганову саду шленды с гимназистами бить. А наша сестра выйдет погулять, так сейчас такие слова: там тебе не место, где твоя барыня гуляет. Иди домой. Ты хамка, а я статская советница.

– Говорят, ее статский-то советник у вас от корыта взял?

– И то от корыта. Носила она ему белье от прачки, а он с кривого-то глаза не расчухал, принял ее за немецкую графиню да и женился.

– Чухонка?

– Прямо из Вихляндии, а теперь из себя какую-то тальянскую французинку доказывает. А уж эти самые гимназисты у ней…

– Любит? – спросил денщик.

– Первое удовольствие… Возьмет подросточка для сына, будто в гавернеры, обошьет его, сладкими пирогами обкормит да и миндалится на него. И ведь все-то она голодных да голоштанных выбирает!

– Сытый не пойдет. Сытый из магазеи мастерицу ищет.

– Потрафляла бы она лучше по солдатам, – сказал денщик.

– Милый ты мой, был у ней юнкарь один, да браллиантовое кольцо стянул, так прогнала она его.

– Сам-то ее за эти художества у вас не утюжит? – спросил дворник.

– Как не утюжить! Уж только разве печка по ней, подлой, не ходила, да и то потому, что с места ее сдвинуть нельзя. Тут как-то утюгом…

– Вот поди ж ты! Об одном глазе, а какой нравственный.

Вышел за ворота лакей. Денщику и дворнику подал руку, а у горничной любовно вытащил из косы гребенку вместо приветствия.

– Ну что же это за охальничество такое! – взвизгнула та.

– Когда вы на дачу-то ползете? – обратился к нему дворник.

– Денег еще пока ищем. Ведь без денег отселева не выпустят. Вчера послал он у нас свою и женину шубу в мытье – все мало. Сегодня поутру приходили два жида, и был у них пространный разговор, но денежной видимости не вышло никакой. Один жид две пожарных трубы вместо денег давал, а другой дорожную коляску, но наш не взял.

– Дурак! Брал бы… Ведь все равно не заплатит.

– Жиду не заплатит? Ну, это шалишь. Жид из глотки вырвет.

– Куда на дачу-то?

– Само собой, в Павловск. Нешто по его чину в другие Палестины можно?

– Ах, шишгаль! По жидам побираются, а туда же – в Павловск.

– Барон… Ничего не поделаешь… Кто меня в портерную сводить желает?! – воскликнул лакей.

– Сводить свожу, а за пиво ты плати, – откликнулся денщик.

– Ходит. Маршируй! – решил лакей и махнул рукой.

На воды

– Так на кислые воды едем, Марья Панкратьевна?

– Что ж, я пожалуй… А только немножко боязно за границу-то. Вот ежели бы куда на русские.

– Да что ж с ним поделаешь, коли говорит, что на русских от толщины не лечат. «Поезжайте, – говорит, – в заграничный Мариенбад – одно средство»… На воды и за границу… Поди ж ты! Теперь уж совсем новомодная дама будешь, аристократка. Налей-ка мне еще чашечку…

Купец запахнул халат и подал жене, сидевшей у самовара, опорожненную чашку.

– Главное вот, чего я в ум взять не могу, это – как мы насчет разговорной части будем? – сказала жена. – Ведь в заграничных землях по-нашему, поди, не понимают.

– Да и не нужно. Мы ручным инструментом будем разговаривать. С деньгами поймут. Вот ежели бы без денег… Филимон Кирсаныч всю Европу с племянником объехал, говорили они во всех местах только «гут морген» и «тринкен» да деньги показывали – и все их понимали. «Никаких, – говорит, – мы стеснениев не чувствовали».

– Ты бороду-то себе пофранцузистее подстриги.

– Хочешь, так даже шпанку сделаю, а вместо усов крысьи хвосты пущу. Пущай за графа принимают. Ведь там, брат, паспортов нет. Живут без прописки. Брюки себе клетчатые сделаю, спиньжак бархатный, шляпу соломенную набок. Ведь это только здесь стыдно, потому что земляки смеяться станут. А там кому какое дело? Да хоть в блистательную трику поярцем оденься, так и то наплевать.

– И смешные же вы будете, Данило Терентьич, в таком наряде. Я умру от смеха.

– Зачем умирать. Ты мне подражай во всякой модности. Хочешь, я велю тебя там в рыжий цвет выкрасить, на манер как вот