Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин

– И завсегда нас останавливали, чтоб мы очень шибко не забегали. А только я вам вот что скажу, господин хозяин, – обратился краснолицый к купцу. – Уж ежели вы мне фараонскую ролю дали, то мне переходить на арапа обидно. Из первого сюжета, да вдруг верхним концом вниз.

– У тебя одна первосюжетная роля останется. Главнокомандующего эфиопским войском я от тебя не отнимаю.

– Все равно обидно. Из царей да вдруг в купцы… Эдак я могу от огорчения и на самом деле к завтрему…

– Ну-ну-ну! И думать не смей. Подай рубль обратно! – крикнул купец.

– Что с воза упало, то и пропало, – попятился к двери краснолицый.

– Постой, – остановил его купец и, обратясь к режиссеру, спросил: – Так как же, Василий Митрич, оставить нам за ним фараонскую-то ролю на первое представление?

– Оставь. Сойдет. Обойдется, все будет малина, – отвечал режиссер.

– Вот извольте видеть, в Василье-то Митриче душа есть. Они чувствуют, что такое актерская обида есть, – кивнул краснолицый на режиссера. – А ежели я к завтрашнему дню гитару настрою, то я такого вам фараона отрапортую, что даже удивитесь. Так за мной фараон?

– За тобой. Только смотри у меня.

– Да уж хвалить будете. Прощенья просим…

Краснолицый хотел юркнуть за дверь.

– Постой… – остановил его купец. – Чем гогелеммогелем-то пользоваться, так садись-ка лучше с нами да испей чайку, – предложил он.

– Что вы-с! Вы моей натуры не знаете. Соловья баснями не кормят. Счастливо оставаться до завтра.

– Да посиди тут и посмотри, как вот Марья Дементьевна будет свою ролю докладывать.

– Я, господин хозяин, в трактире докладывать не могу, – отвечала девушка. – Я к этому не привыкла.

– Это еще отчего?

– Оттого что я себя соблюдаю и хочу даже в Вильну в театр ехать, чтобы Василису Мелентьеву играть.

– Полно ломаться-то! Мы тебе за это порцию мороженого стравим.

– Угостите щиколадом, тогда пожалуй…

– Ну, и щиколадом можно. Фараон! Садись.

– Разве уж на одну минуточку только…

Краснолицый сел. Девушка встала с места и сбросила с головы вязаный платок. Началась репетиция роли.

Пущать не велено

Переход по льду через каналы запрещен по непрочности льда. Спуски загорожены досками, но, невзирая на это, проходящие по набережной то и дело пытаются подлезть под доски, чтобы спуститься на лед и перейти на другую сторону канала.

– Куда лезешь! Нельзя… – кричит стоящий невдалеке городовой.

– Отчего нельзя? – спрашивает мужичонка в дырявом полушубке и в фуражке с надорванным козырьком и слегка пьяненький.

– Пущать не велено. Иди через мост.

– Эко место через мост! Тут ближе… Отчего пущать не велено?

– Видишь, лед-то какой… Провалишься. Вчера уж и так мальчик провалился; насилу вытащили.

– Так ведь то мальчик несмышленый, а мы слава те господи…

Мужичонка опять пытается подлезть под доски.

– Не смей, тебе говорят! – кричит городовой. – Провалишься, так потом возись тут с тобой.

– Зачем провалиться… Бог милостив… Неужто уж как пойду, так и провалюсь?

– Пошел прочь! Иди, иди, не проклажайся!

– Ой? Что такой строгий?.. А вот ты посмотри, как я не провалюсь. Не все же проваливаются. Мы тоже на Владычицу Царицу Небесную уповаем.

– А вот поговори еще, так сейчас в участок отправлю.

– Ну что ж, отправь. Кому участок, а мне дом. Нам участок-то – не диво…

– Иди, иди, пока шея цела… – говорит городовой и подходит к мужичонке.

– Да тебе какая забота, что я провалюсь? Ну, провалюсь. Я провалюсь, а не ты.

– Поговори, поговори еще…

– И поговорю…

– Ну?! – делает движение вперед городовой.

Мужичонка бежит от него.

Через минуту к заложенному досками спуску подходит баба в байковом платке на голове и с жестяной коробкой в руках, озирается по сторонам и хочет юркнуть под доску.

– Куда? Видишь, загорожено! – кричит на нее городовой.

– Мне, голубчик, только бы на ту сторону. Вон в том доме, напротив, землячка у меня живет, так к ней, – отвечает баба.

– Нельзя. Пущать не велено через лед, и для того загородка поставлена.

– Да что мне загородка… Я не барыня, я и под доски подлезу. Будто уж тягость какая под доски…

– Иди кругом на мост.

– Да мне ведь, милый ты мой, только на минуточку… Мне вон только фунт кофею смолоть у землячки. И не пошла бы, да мельницы у меня нет, а у ней есть.

– Говорят тебе, нельзя. Утонешь.

– И, что ты, родной! Отродясь никогда не тонула, а тут вдруг… Вчера еще ходили мы.

– Вчера ходили, а сегодня не пускают.

– Ну вот, полно… Я и городовиху-то твою знаю. Мы с ней вместе в бане парились.

– Городовиха тут в состав не входит. Проходи знай, не проклажайся.

– Скажи на милость, какой строгий! А еще знакомый человек!

– Ну-ну-ну…

– Чего нукаешь-то? Я не лошадь. Ты на жену нукай, а не на меня. Я тебе не таковская досталась. Вишь, какой выискался! – бормочет баба, пятясь от спуска.

– Поговори еще, поговори!..

– И поговорю. Экий король какой лимонский! Погоди, брат, я еще городовихе твоей нажалуюсь, – издали угрожает баба и плюет.

А у спуска между тем стоял уже торговый человек, в синем кафтане на лисьем меху, смотрел через загородку на лед и в нерешимости передвигал картуз со лба на затылок и обратно.

– Не пущают? – спросил он наконец городового.

– Да, не велено пущать, потому лед непрочен. Сам видишь, какой теперь лед.

– А ведь вчера еще ходили.

– Вчера ходили, а сегодня пущать не велено. Вот и досками загородили.

– Доски что! Под доски-то и подлезть можно. Долго ли тут? Взял вот, наклонился…

– Ни-ни-ни… И думать не моги. Иди своей дорогой, а там через мост.

– Шутка – через мост! Мне бы только в рынок… А рынок-то вот он.

– Все равно нельзя. Вчера мальчик у Семеновского моста провалился, так насилу вытащили. У Калинкина моста баба провалилась.

– Так ведь то у Семеновского да у Калинкина, а здесь совсем другое дело. Неужто так-таки и не пропустишь?

– Чудак-человек! Как я тебя пропущу, коли пущать не велено.

– А ты пусти по знакомству. Мы вот из этого красного дома и тебя в лицо очень чудесно знаем.

– И по знакомству нельзя, коли пущать не велено. Утонешь, так ведь с нас спросят.

– Где утонуть! Лед крепкий. Так нельзя?

– И зачем только такие разговоры, коли нельзя! Препона есть – и слушайтесь.

– Что мне твоя препона! Препона! Небось сунул бы тебе гривенник, так и препоны бы не было.

– Ты, брат, говорить говори, да не заговаривайся.

– Я и то не заговариваюсь. Уж вы эфиопы известные.

– В