Птичьи певцы - Жан Буко

замок Шамбор. Тысячи зрителей собрались у загона, где только что разыгрался конный спектакль. После официальной вступительной речи ведущий объявил финал чемпионата Европы. Филипп, наш приятель из Мон-Сен-Мишеля, заметно волновался. Я настроился решительно как никогда. Никто не лишит меня этого звания. Жан не расставался с бутылкой воды: вид у него был потрепанный, но собранный. Мы стояли посреди двора. Публике дозволялось высказывать свое одобрение, в отличие от зрителей в Абвиле. Жюри расположилось напротив. Сидевший за их спинами отец внимательно поглядывал на листы с оценками.

Первым выступал Филипп. Он выбрал кулика-сороку и довольно успешно продемонстрировал его мелодию — просто и без прикрас. Пожалуй, лучшее, что я слышал с начала конкурса. Жан изобразил кулика-перевозчика, что было хитро: с микрофоном его техника тихого свиста звучит чудесно. Настала моя очередь. Я решил усложнить себе задачу и попросил поставить микрофон на расстоянии метра, после чего приступил к подражанию травнику. Прозвучало все: и территориальный крик, и брачные заигрывания, и дифония. Гром аплодисментов, комплименты ведущего. Филипп совсем растерялся. Жан улыбнулся: он впервые увидел мою новую технику с обеими ладонями и, наверное, подумал, что я не так-то прост. В тот момент мне показалось, что исход конкурса уже ясен, но я решил не отвлекаться. Провал на фестивале Абвиля по-прежнему преследовал меня.

В качестве второй птицы Филипп тоже выбрал травника, Жан — пеганку, а я — большого кроншнепа. Первый участник выступил с невероятным призвуком-паразитом, вырвавшимся из горла. Жан прекрасно сымитировал пеганку, особенно самку. Я вышел на сцену полный уверенности и позволил себе закончить каждую фразу сигналом тревоги: как правило, никто к нему не подступается, потому что звук получается слишком громким. Некоторые охотники его презирают, хотя это один из самых прекрасных криков на французских берегах. Мне казалось, будто новая техника вознесла меня на небывалый уровень, однако я не чувствовал того же воодушевления зрителей, как в Абвиле. Публика находилась за металлическими ограждениями в двадцати метрах, но я все-таки заметил, что при каждом моем выступлении люди подаются вперед.

В качестве трех следующих пернатых наш соперник выбрал классических свиязей, шилохвостей и золотистых ржанок. Он прибегнул к технике с пальцами, но паразитирующие призвуки по-прежнему таились где-то во рту и горле, что, по моему мнению, часто случается при выборе птиц с односложным пением. Жан предпочел пернатых потруднее, но его техника требовала доработки: так как голос водоплавающих должен раздаваться над морской гладью, одновременно обширной и звонкой, почти все эти виды способны издавать мощный свист. Здесь у Жана возникли сложности, которые он мастерски преодолел, воспользовавшись микрофоном. Я же изобразил большого улита и среднего кроншнепа.

Пятый, и последний, тур. Финальная битва, дуэль, к которой я готовился с прошлого фестиваля. Чайка Жана против моей. Крик против дифонического свиста. Уже приготовившись к серебристой чайке Жана, вдруг слышу, что ведущий объявляет большого кроншнепа. Вот это да… Я лишился дара речи. Почему он отказался от своей восхитительной птицы? Я жаждал увидеть, как публика замрет, очарованная криком, подхваченным ветрами Луары…

Настала моя очередь. Когда ведущий произнес «серебристая чайка», Жан побледнел. Он не поверил своим ушам. Я поднялся на сцену один, вытянул руки и положил одну ладонь на другую. В садах замка Шамбор прозвучала та же акустическая иллюзия, которой я добился под мостом Абвиля. В конце выступления публика скандировала:

— Чайка! Чайка!

Моя судьба предрешена.

Меня единогласно объявили чемпионом Европы. С этим титулом закончился период обучения и началась истинная свобода. Мне больше не нужно было объяснять это отцу. Он сам все понял. Я принес обет молчания на следующие пять лет, погрузившись в учебу и саму жизнь. Я больше никогда не вернусь на сцену в одиночестве. И речи быть не может. Только с Жаном — единственным человеком-птицей, которого я знаю, с уникальным и редким талантом.

Похмелье

Мы встали в половине восьмого и отправились из отеля к замку. Я посмотрел на себя в зеркало: ну и рожа. Поездка выдалась не из приятных. В голове словно поселился поползень, который ритмично бьет меня клювом по вискам. В довершение всего — невыносимая вонь утиного помета, доносящаяся из багажника машины. Скорей бы со всем этим покончить. Я поделился с Рейнальдом своей бедой, и он посоветовал пить воду, что я и делал, отвечая теперь всем критериям конкурса с водоплавающими птицами. Мы по-прежнему не обсуждали пернатых, которым собирались подражать. Каждый раз, когда я затрагивал эту тему, обращаясь к Джонни, его отец перебивал меня:

— Сам увидишь.

На главной лужайке расставили большие столы. Организаторы позаботились об обеде, а мы должны были привлечь публику. Взяв микрофон в руки, какой-то мужчина обратился к толпе. Я не видел стойки для микрофона, что только в мою пользу: я свищу без помощи пальцев, а вот у Джонни возникнут трудности, придется отказаться от микрофона.

До чего же все эти церемонии затянуты! Сначала официальные речи мэра, депутата, сенатора, супрефекта и префекта. Мы провели, наверное, минут сорок на ярком солнце, и после всей выпитой воды мне не терпелось сбегать в туалет. Однако мы стояли в самом центре — никак не улизнуть. Я оказался в ловушке и внезапно проникся завистью к уткам, которые могут облегчиться прямо в корзине…

Наконец наша очередь. Все зависит от пяти птиц: необходимо составить список и передать его ведущему. Первым выступал Филипп. Он тоже владеет техникой с пальцами. Ведущий держал микрофон прямо перед ним, но чересчур близко. Подражания получились вполне точными, но микрофон усилил горловые призвуки, портящие общую картину. Затем вышел я. Губы не очень меня слушались, но звуки приятно разлетались благодаря микрофону.

Шилоклювка и перевозчик удались: я издавал только простые крики, которыми мастерски овладел. А вот пеганка подкачала: вышло сносно, но я не смог свистнуть в полную силу и громкость из страха обмочить штаны… Если кондоры и аисты практикуют уригидроз (испражнение на собственные лапы в целях охлаждения), то здесь, на глазах достопочтенной публики, такое вряд ли приветствуется…

Джонни вышел на сцену. Никогда не видел его настолько решительным. Имитирование первых четырех пернатых прозвучало очень убедительно — похоже, мы идем ноздря в ноздрю. Когда ведущий объявил его последнюю птицу — серебристую чайку, — я почувствовал, будто мне пустили стрелу в самое сердце… Что? Нет, серебристая чайка — моя. Моя!

Джонни аккуратно сунул пальцы одной руки в рот, накрыл ее второй ладонью и принялся кричать. Звуковая иллюзия поразительна. Он не может перевоплотиться