Год акации - Павел Александрович Шушканов

У сооруженного из старых досок постамента стоял дневной патруль и городовые. Я впервые видел столько вооруженных людей сразу. Тут были сыновья Остин и Бронте, безземельные Прустов и даже охранники Борхес-Блоков, вот только Бориса – брата Ру — среди них не было.

Сам Бронте говорил с трибуны, сжимая в руке пачку желтых листов.

— … погодные изменения носят временный характер, и уже через пару недель к нам вернется тепло. Экспедиция в северные земли сможет установить причины этого необычного явления. Пока же мы предполагаем, что похолодание пришло как следствие накопления избыточной влаги на границах мира…

— Что за чушь он несет, — шепнул Ру. Кто-то рядом бросил в него сердитый взгляд.

Бронте продолжал.

— Однако, и эти несколько недель нам нужно как-то пережить. Возможно, нам придется поделиться нашими излишками, сдав их добровольно патрулям Совета. А, возможно, нам следует вспомнить о том, что многие из занимаемых нами земель используются не по назначению.

Долгая пауза и нарастающий гул в толпе.

— Возможно, нам следует вспомнить, что наши поставки Мануфактурам растут от месяца к месяцу, но отказаться от их услуг мы не можем. Так как очень скоро вся наша техника придет в негодность и некому будет ее чинить. Уже сейчас мы большую часть продукции отдаем им, а не нашим семьям. Правда, пока мы еще в состоянии кормить и себя и их, но ресурсы наши не безграничны, а земли наши быстро истощаются. Без новой системы эффективного использования земель мы не сможем и дальше поддерживать жизнь Конфедерации Ферм.

Я вздрогнул. К сожалению, не так скоро смысл сказанного стал доходить до остальных. А, возможно, они просто отказывались верить услышанному.

— О чем он мелит?! – крик в толпе, судя по голосу дядя Виктор.

— Есть Земельное соглашение…

Бронте повысил голос и, словно получив команду к действию, патруль вскинул арбалеты и ружья.

— Совет приостанавливает действие Земельного и торговых соглашений! Это вынужденная мера!

Сквозь поднявшийся гвалт едва слышен был голос Бронте.

— Это недопустимо! Никто из семей не давал согласие на пересмотр границ! Вы нарушаете…

— Произвол Совета!

Бронте невозмутимо продолжал:

— Границы ферм должны быть пересмотрены в интересах наибольшей эффективности использования земли! Мы учли площади, принадлежащие семьям и количество лиц, способных работать на них…

— Произвол Совета! Это диктат!

Я видел, как Верн пытался протиснуться к трибуне, но был сбит на землю городовыми. Он отползал, не веря глазам, и держался за разбитую скулу.

— Это диктат!

Раздался крик боли, а затем еще один короткий свист стрелы.

Выстрел! Выстрел ружья. Со времен первой и последней войны никто не слышал этого звука в пределах Конфедерации, но он все еще наводил ужас. Грохот железного оружия, несущий боль и смерть.

Те, кто почти добрался до трибун, отшатнулись и упали на землю, прикрыв головы.

— Земли Конфедерации переходят под управление семей Пруст, Остин, Сартр и Бронте! Семья Борхес-Блок сохраняет свой статус в урезанных границах.

Второй выстрел. Начался невообразимый хаос. Люди бежали, пригнувшись к земле. Кто-то растянулся на земле почти под моими ногами.

Я держал за руку Ру, а мимо нас бежали люди.

— Где Борис? – всхлипнул Ру.

— Земли семьи Милн и семьи Верн отходят к дому Сартр! Земли Ли и Куперов поступают в совместное управление домов Пруст и Остин. Земли Китс переходят семье Пруст. Земли…

Я все еще стоял в толпе с мешком трав. Кто-то вырвал из его руки трепыхающегося Ру и унес с потоком спасающихся от стрел и пуль.

— Семьи, лишенные земель, получают статус безземельных с аналогичными правами внутри Дома и Конфедерации…

И я побежал.

Не готовая к такому повороту событий толпа, просто разбегалась в разные стороны, застигнутая врасплох вооруженным патрулем. Они бежали к своим поместьям, готовые защищать их. Были способные драться и к таким я относил свою семью, пока не увидел, как патрульные тащат к зданию Совета вырывающегося отца. На мгновение я пересекся с отцом взглядом. В глазах отца не было страха, как не было и удивления. Семья Китс всегда была костью в горле Прустов и Остин – богатые земли, граница и оружие, которым они владели по праву пограничной фермы.

Я скрылся в тени большого амбара, за которым так часто играли в стрит все мальчишки и несколько девчонок ферм. Пытаясь отдышаться, прижавшись спиной к холодной стене амбара, я вслушивался в происходящее на площади. Почти никого не осталось. Но меня будут искать. Отца оставят в камере на некоторое время, маму отправят в барак для безземельных, дядю Виктора, если смогут схватить, вышлют на мануфактуры. Уже завтра в моей комнате будет хозяйничать младший Пруст, а старший рыться в сарайчике моего дяди.

— Не раскисать! – зашипел я самому себе и вдруг понял, что слишком громко.

Голоса совсем рядом.

Я бросился вперед, не выпуская мешок из рук, проскользнул в переулок и побежал так быстро, насколько мог вперед, в сторону Тихой рощи.

Дорога казалась бесконечной. Ноги скользили по мокрой глине, а дождь все капал, превращая дорогу в грязь. Дважды мне показалось, что за мной бегут, но это всего лишь безземельные Сартров гремели за оградой молотами и кольями, перекраивая границы земель Милн. Я волочил за собой мешок, не понимая, что в этом уже нет никакой надобности. Высокие деревья Тихой рощи колыхались совсем рядом, когда-то страшные, но теперь спасительные. Я почти добежал до низкой кирпичной ограды, отделяющей старое кладбище от дороги, когда услышал голоса.

Городовые показались из ворот фермы Сартров, запасных ворот для перегона скота, и, к счастью для меня, замешкались на выходе, расчехляя арбалеты. Я вжался в ограду и буквально перевалился через нее в ворох прелых листьев. Там я и затаился, закопавшись в листья за высокой сосной. Со стороны дороги и, даже, войдя в Тихую рощу меня не было бы заметно. Выдавал только мешок, опрометчиво оставленный у старого надгробья.

Так я пролежал без движения несколько часов, пока не стихли голоса на дороге. Трое прошли до фермы Ли, а потом и целый отряд пробежал в ту же сторону, громко ругаясь. Я слышал чей-то крик, явно женский и как кто-то прошел за ограду Тихой рощи, шурша листьями.

Быстро стемнело, а я все лежал. Издалека раздавались крики, послышалось несколько выстрелов, а потом все стихло. Видимо, пришла ночь. И тогда я - Марк Китс,