Гудибрас - Сэмюэл Батлер

разверзся, дух

Его к себе беря, но Стерри

Всё опроверг, сказав, что двери

Открылись рая для него[413].

Он, правда, спутал до того

Крыло в Вестминстере, что Твердью

Зовётся, с небом, что со смертью

Открыто нам. С другим крылом

По кличке Ад оно притом

Соседствует[414]. Так что, куда он

Попал, не понял этот даун.

Это похоже на слова

Патриция, что Ромул в два

Стал раза выше и блаженней

Чуть опосля исчезновенья[415].

Теперь мне ясно: Стерри спёр

Своё видение, хитёр

Ловчить, из жизнеописанья

Язычника, святых тем раня».

«Да, верно, Ричард, сын, неплох,

Но всё-таки немного лох.

Разъединённый наш парламент

Единственный его фундамент.

Даёт он ездить на себе

Любому, чтоб не быть пальбе».

«Вы правы, сэр. Теперь святые

Рулят, о прошлом в ностальгии,

И предлагают сжечь закон,

Оставив тот, что нам вменён

Христом; духовные кантоны

Воздвигнуть, как швейцарцы в оны

Века, или по той стезе

Пойти, что свойственна Ганзе[416].

Или пройти по тропке Яна

Букхольта, кто повис так странно

На башне в клетке[417]. У его

Последышей лишь квипрокво[418]

В мозгах, но их хватает. Тенью

Его их, грешных, Провиденье

Содеяло. Они модель

Его чтут лучшею досель,

Хоть как её внедрить, того им

Бог, дорожащий чад покоем,

Не указал. Они убить

Готовы, чтобы Яном быть,

Друг друга. Но при этом самый

Из них безумный так рекламой

Раздул вниманье к ним, что знать

Церквей готова флиртовать

И с ними. Ну а как иначе,

Коль нет своих мозгов? Задачи

Своей не потянуть церквям:

Уж больно много разных драм.

Не потому ли многоножки

Бегут не шибко?» – Раф одёжки

Своей поправил рукава.

«Твоя головушка права. —

Рёк сэр. – Меня волнуют мысли

О короле. Они нависли

Вплотную. Наш народ дорос

До лучшего. Вот царь Христос

Ему по нраву. Карл ведь са́м ферт

Ещё какой. Есть Флитвуд, Ламберт

И Десборо[419]. Есть выбор, но

Кто за охвостье[420], кто давно

Хотел бы упразднить навеки

Республику, подобьем Мекки

Для протестантов сделав нас;

Кто жаждет, чтобы Божий глас

Всем управлял, а не законы;

Короче, многие препоны

Стоят у Карла на пути.

Одни хотели б перейти

В другую церковь, а остаток

Весь истребить. Другие – маток

Подобье – носят каждый год

Идею распустить синод

И сделать нас автокефальным

Союзом. Это пахнет свальным

Грехом. А третьи наш народ

Мутят, де, церкви суть Нимрод[421],

Что жаждет крови. Есть в четвёртых

Страсть пап искоренить и в тортах

Их собственных умыть. Хотят

Так пятые с церковных врат

Снять все узоры, а шестые

Все праздники и выходные

Затихарить[422]. Седьмые ждут,

Что все, пред тем, как Страшный Суд

Наступит, проповеди Божьи

Прочтут в церквях, солдаты тоже[423].

Седьмые турок бить велят,

Восьмые стихари[424] до пят

Мечтают запретить, поскольку

Лишь в сердце наша вера стойка,

А не в одежде. Есть и те,

Кто бы хотели на персте

Носить супругам кольца взять и

Заветова́ть; мол, Ева в платье

Не щеголяла белом, а

Адам не надевал кольца.

Разве женаты мы на пальце?

Пусть лучше в нос их, как бенгальцы,

Суют, всё ж ближе так к губам.

У женщины, пришедшей в храм

Для брака, права нет другого,

Как «да» сказать, и это слово

Она должна твердить весь брак.

Есть те, кто крест при кщенье рак

Считают хуже, ибо это

Папизм. Есть те, кто имя шкету

Не могут дать, поскольку нет

Ни святцев больше, ни примет

Святых в церквях[425]. И даже веси

И городки лишились спеси

Их именами зваться. Есть

И те, кто требуют известь

Чистилище из пониманья,

Каков тот свет[426]. Мы, пуритане,

Боимся больше ада цен

На уголь. Чем топить свой лен?

Есть те, кто чёрный пудинг[427] тоже

Желали б запретить: не гоже,

Мол, кровь вкушать. Она ж свиней

И тёлок! Есть на то сильней,

Пожалуй, довод в Откровенье,

Где ангел птицам дал веленье

Жрать всё, включая королей[428].

Мы ж птиц едим все, а своей

Мы силой велики: в мякину

Холмы мы растираем, глину

Как, горы мнём, на бубенцах

Коней читаем Бога[429]. Страх

Пред Господом нас держит, чтобы

Всех не сожрать, но из особы

Священной короля бифштекс

Мы сделали, идёт пусть Rex[430]

Подальше новый, мы не пустим

Его владеть и захолустьем».

«Все эти селезни, во власть

Пролезшие, умеют клясть

Правление державой Дика,

Раскрякавшись в сенате дико[431].

Они безумье сеют и

Конфуз, ведя дела свои

Не скрытно даже, их волынок

Гуденье бутетенит рынок;

Стоит торговля; наш народ

От звуков этих весь трясёт;

Им лишь урвать бы, не давая

Взамен ни грана; эта стая

Нас хочет в гроб свести, на сём

Нажившись, новым королём

Умы смущая. Только нечем

Бороться с их поганым вечем»

«Из этих шестерых есть тот,

Кто всех их рвением побьёт[432],

Он зверь из визий Иоанна,

На нём сидит блудница пьяно,

А глаз его таков, что, зрим

En face[433], шпионит за другим.

В политике он всех нас наземь

Повергнуть хочет косоглазьем.

Он трёх правительств видел крах,

Приняв во всех участье[434]. В прях

Он первый: предал все он, в каждом

Поднявшись, сообразно жаждам

Своим вершить судьбу страны.

Когда парламенту верны

Мы были, Оливера к власти

Он продвигал, потом отчасти

Был в оппозиции ему.

Теперь он свергнуть нас во тьму

Стремится новой диктатуры.

Весь мир – доска, а мы – фигуры

На ней. Цвета у шахмат он

Меняет, как хамелеон.

Ни разу он не припозднился

К игры началу. Коль случился

Эндшпиль иль мат, он ни при чём:

Фигура ведь. Есть что-то в нём

И вправду дьявольское. Клятвы

Охотно раздавая, жатвы

Он ждёт, чтоб этот урожай

Пошёл ему на каравай.

Когда он не в почёте, узел

Он на верёвке вьёт, сконфузил

Он многих, лезя вверх по ней.

Скреплял аж дважды Гименей

Его с молоденькими[435]. Пару

Раз просчитался он, но пару

Дал выйти из-под крышки и

Опять был на коне. Семьи

Ему всегда радели связи.

Его в подзоле косоглазье

Всё время держит, как червей

Или кротов, или чертей.

Там роет он ходы, ловушки.

Как этому отпор дать душке?»

«Вы правы, сэр. Опасен он,

Как чёрт. Сперва он предал трон,

А,