«Языковое мышление» и методы его исследования - Георгий Петрович Щедровицкий

Противники «математической логики» могут сколько угодно говорить о том, что развитие логики в этом направлении было «неправильным», «ошибочным», «плохим». Это, по-видимому, действительно так, но подобные моральные оценки не относятся к делу. Важно, что развитие логики именно в этом направлении было неизбежным при тех исходных понятиях и методах, которые были развиты в логике Аристотеля. И хотя это направление было найдено не прямо и непосредственно, а каким-то очень сложным и окружным путем, тем не менее именно оно является закономерным и необходимым продолжением логической традиции. Для другого движения нужны иные исходные понятия и принципы, иные методы.

Когда Дж. Буль выразил силлогистические умозаключения в новых символах, заимствованных из алгебры, он думал, что описывает процессы мышления. На деле же он только иначе обозначил смысловые элементы знаковой формы и их отношения. Само по себе это нововведение не имело никакого значения, даже с точки зрения придания необходимой строгости символической системе: схемы силлогистики того времени были достаточно точны и совершенно однозначны. Но то, в сущности своей совершенно побочное, обстоятельство, что новые символы были заимствованы из алгебры, сломало барьер, отделявший логику от математики, и подготовило почву для самых разнообразных аналогий и сопоставлений и в конечном счете — для их совместного рассмотрения.

Поэтому дальнейшее развитие формальной логики происходило в тесной связи с развитием математики и осознанием ее средств. Словесные рассуждения в тексте математического исследования рассматривались наряду с собственно математическими расчетами и выкладками, и точно так же как в последних математика интересовало отнюдь не мышление, а лишь объективное содержание, сами отношения вещей, так и словесные рассуждения он анализировал в таком плане и таким образом, чтобы выделить то, что они обозначают, и установить строго однозначное соответствие между связями и отношениями вещей и выражающими их связями знаков.

Таким образом, незаметно изменялись задачи, предмет и методы анализа. Математики, принявшие на себя задачу разработки логики, строили все новые и новые «строгие» и «точные» языки, совершенно подобные языкам математики. Логика начала выступать как самое «широкое» математическое исчисление, лежащее в основании всех других. Для завершения всего этого процесса смены позиции не хватало только одного шага: объявить, что задача построения таких языков не ограничивается рамками одной лишь математики, а должна быть распространена на все науки. И этот шаг был сделан логическим эмпиризмом. [В результате этого шага] методы «математической» логики стали методами и основанием всей логики и даже философии науки. Онтологическая точка зрения частной науки сменила традиционно гносеологическую точку зрения логики. Но для осознания это изменение позиции оказалось исключительно плодотворным, так как перед рефлектирующим познанием впервые выступили в чистом виде действительная позиция и метод работы конкретного ученого. Осознание логического исследования превратилось в логическое сознание конкретно-научного исследования. И в этом смысле в конечном счете выиграла и сама логика. В теоретическом осознании метода работы этот переворот проявил себя в борьбе против «психологизма», в теории феноменологии Э. Гуссерля, в тезисе «логика — синтаксис языка».

По-видимому, Л. Витгенштейн был первым, кто дал в XX столетии толчок к движению, выраженному в последнем тезисе. В предисловии к «Логико-философскому трактату» он писал: «Книга обсуждает философские проблемы и показывает, как я полагаю, что постановка этих проблем основывается на неправильном понимании логики нашего языка. Весь смысл книги можно выразить приблизительно в следующих словах: то, что вообще может быть сказано, может быть сказано ясно, а о чем невозможно говорить, о том следует молчать» [Витгенштейн, 1958, с. 29]. Но Витгенштейн еще не исключал полностью мышления, а лишь стремился «поставить ему границу». Он определял мышление как выражение положения дел в языке, и в этом плане исследование языка было в определенной мере и исследованием мышления, но не всего, а лишь одной какой-то его части или, точнее, грани — не «содержания», а «формы смысла». Он писал:

«3.11. Мы употребляем чувственно воспринимаемые знаки (звуковые или письменные и т. д.) предложения как проекцию возможного положения вещей.

Метод проекции есть мышление смысла предложения. <…>

3.13. Предложению принадлежит все то, что принадлежит проекции; но не проецируемое.

Следовательно, — возможность проецируемого, но не оно само.

Следовательно, в предложении еще не содержится его смысл, но, пожалуй, лишь возможность его выразить. <…>

В предложении содержится форма его смысла, но не его содержание» [Витгенштейн, 1958, с. 37].

Далее:

«4. Мысль есть осмысленное предложение. <…>

4.002. <…> Язык переодевает мысли. И притом так, что по внешней форме этой одежды нельзя заключить о форме переодетой мысли, ибо внешняя форма одежды образуется совсем не для того, чтобы обнаруживать форму тела. <…>

4.0031. Вся философия есть “критика языка” (правда, не в смысле Маутнера). Заслуга Рассела как раз в том, что он показал, что кажущаяся логическая форма предложения не обязана быть его действительной формой.

4.01. Предложение — образ действительности.

Предложение — модель действительности, как мы ее себе мыслим» [Витгенштейн, 1958, с. 44–45].

И, наконец, в предисловии:

«…Книга хочет поставить границу мышлению, или скорее не мышлению, а выражению мыслей, так как для того, чтобы поставить границу мышлению, мы должны были бы мыслить обе стороны этой границы (следовательно, мы должны были бы быть способными мыслить то, что не может быть мыслимо).

Эту границу можно поэтому провести только в языке, и все, что лежит по ту сторону границы, будет просто бессмыслицей» [Витгенштейн, 1958, с. 29].

Концепция логики как анализа языка по существу выражена здесь уже полностью. Она была воспринята и развита дальше Венским кружком и Львовско-Варшавской школой, а позднее, в несколько измененном виде, английской школой лингвистического анализа[116]. Одно из важнейших попутных обстоятельств этого развития — полное изгнание мышления.

«Мы должны указать, — писал Р. Карнап в «Логическом синтаксисе языка», — что все логические вопросы выразимы формально и поэтому могут формулироваться как синтаксические вопросы. Согласно принятому мнению, в логическом исследовании кроме формального рассмотрения, относящегося только к последовательности и (синтаксическому) виду символов языковых выражений, существует еще содержательное рассмотрение, которое задает вопрос не только о виде формы, но также и о значении и смысле. Согласно этому мнению, формальные проблемы образуют в лучшем случае небольшую часть всей области логических проблем. В противоположность этому мнению наши соображения о всеобщем синтаксисе показывают, что формальный метод, если он проводится достаточно широко, охватывает все логические проблемы, в том числе так называемые содержательные, или проблемы смысла (поскольку они точно являются логическими, а не психологическими проблемами). Если мы, следовательно, говорим, что логика науки будет не чем иным, как синтаксисом научного языка, то это не нужно понимать как предложение признавать в качестве единственно научных логических проблем только определенную часть проблем прошлой логики науки (как она формулировалась в ранее