«Языковое мышление» и методы его исследования - Георгий Петрович Щедровицкий

названных работах). Выдвигаемое мнение заключается скорее в том, что все проблемы прежней логики науки, поскольку они точно формулируются, выступают в качестве синтаксических проблем» [Carnap, 1934, S. 207–208].

Необходимо заметить, что в этом отрывке все положения о предмете как собственно логики, так и логики науки теснейшим образом переплетены с соображениями о методе логического исследования и, можно даже сказать, зависят от последних и определяются ими. Но мы совершенно сознательно оставляем их в тени — это предмет обсуждения следующего параграфа — и хотим, чтобы читатель обратил внимание только на то, что относится непосредственно к предмету логики.

В другой своей работе Карнап высказывался еще определеннее и резче:

«Для того чтобы исследовать, действительно ли заключение следует из определенных посылок, действительно ли доказуемы данные предложения, логики не устанавливают никаких гипотез о мышлении людей, которые затем экспериментально проверяются, но они анализируют исключительно данные предложения и их отношения. Однако если обратиться к замечаниям, которые делают сами логики в отношении сущности и цели своей науки, то мы найдем — по крайней мере, в учебниках по традиционной логике — нередко совсем иное. Логика характеризуется как “учение о мышлении”, как “искусство мышления”, логические принципы рассматриваются как законы мышления и принципы мышления. Такие и подобные им формулировки, ориентированные на мышление и суждение, имеют субъективную природу. Такого рода противоречие, когда теоретик исследует проблемы объективного характера, но описывает свою исследовательскую деятельность с помощью субъективистских психологических выражений, таких, например, как “мышление”, называется психологизмом. В настоящее время большинство теоретиков в области дедуктивной логики освободились от психологизма. В основном это заслуга Готлоба Фреге и Эдмунда Гуссерля, что была подчеркнута необходимость ясного различения эмпирически-психологических и неэмпирически-логических проблем и указаны те ошибки, к которым мог привести психологизм.

Наряду с примитивным психологизмом, который, к примеру, истолковывает логическое следование как определенный вид мыслительной необходимости <…> существует еще умеренная и утонченная форма психологизма. Иногда логики соглашаются с тем, что они не занимаются процессами мышления, суждения, умозаключения, ибо в противном случае их наука была бы ветвью эмпирической психологии и ее законы нужно было бы проверять статистическими исследованиями навыков мышления, суждений и умозаключений. Тем не менее они полагают, что должна существовать какая-то тесная связь между логикой и мышлением, и говорят поэтому, что логика занимается правильным или разумным мышлением. Высказывание о существовании логического следования описывается тогда примерно так: “Если кто-либо имеет достаточное основание быть убежденным в посылке i, тогда эти же основания делают возможным его убежденность в заключении j”. Ослабленный таким образом психологизм потерял, однако, все содержание, и употребление таких выражений, как “убеждаться”, “мыслить”, стало излишним. Данное выше описание следования сообщает не более, чем описание в непсихологических терминах, именно “если i истинно, то и j с необходимостью истинно”, причем “с необходимостью” сообщает то же самое, что и “во всяком возможном случае, безотносительно к тому, что действительно имеет место”. Высказывания об “обоснованном” мышлении и убежденности сами в основе выводимы только из подобных формулировок и поэтому имеют вторичную природу. Как в ботанике формулируются истинные предложения о растениях, так и логика интересуется истинными предложениями о логических отношениях. Характеристика логики с помощью оборотов, содержащих такие выражения, как “правильное мышление”, “обоснованное убеждение” и т. д., в такой же мере правильно и неплодотворно, как определение понятий, что ботаника — учение о правильном мышлении о растениях, а теоретическая политэкономия — учение о правильном мышлении о закономерностях хозяйства. Во всех случаях излишнее указание на правильное мышление надо опустить. Чтобы заниматься наукой, нужно постоянно думать, но это не означает, что мышление есть объект всех научных исследований; оно является объектом исключительно эмпирически-психологических исследований, но не логических, ботанических и политэкономических» [Carnap, 1958, S. 31–32].

Не менее решительно высказывается по этому вопросу и Я. Лукасевич.

«…Неверно, что логика — наука о законах мышления. Исследовать, как мы действительно мыслим или как мы должны мыслить, — не предмет логики, — пишет он. — Первая задача принадлежит психологии, вторая относится к области практического искусства наподобие мнемоники. Логика имеет дело с мышлением не более, чем математика. Вы, конечно, должны думать, когда вам нужно сделать вывод или построить доказательство, так же как вы должны думать, когда вам надо решить математическую проблему. Но при этом законы логики к вашим мыслям имеют отношение не в большей мере, чем законы математики. То, что называется “психологизмом” в логике, — признак упадка логики в современной философии. И за этот упадок Аристотель не несет ответственности. Во всей “Первой аналитике”, где дается систематическое изложение теории силлогизма, нет ни одного психологического термина. Аристотель с интуитивной уверенностью знает, что принадлежит к логике, и среди затронутых им логических проблем не встречается ни одной, связанной с таким психическим явлением, как мышление» [Лукасевич, 1959, с. 48–49].

И несколько дальше, продолжая эту же мысль, Лукасевич добавляет: «…Логика Аристотеля — это теория отношений [логических постоянных — ред.] А, Е, J и O в сфере общих терминов. Очевидно, что такая теория имеет с нашим мышлением не больше общего, чем, например, теория отношений “больше” и “меньше” в области чисел» [там же, с. 50].

Даже эта крайняя формулировка является, с нашей точки зрения, более правильной, нежели противоположные утверждения, что формальная логика изучала и изучает мышление. Повторим: формальная логика в силу возможностей своего метода всегда исследовала и описывала не языковое мышление в целом, а лишь его знаковую форму, и поэтому движение, выраженное тезисом «логика есть синтаксис и семантика», — если оставить в стороне детали — в общем правильно отражает действительное положение дел, настоящий предмет и настоящие возможности традиционной, формальной логики.

Повторяя этот тезис, мы хотим, во избежание превратных толкований, специально отметить: с нашей точки зрения, это положение правильно как констатация сложившегося положения дел; но оно неправильно и даже вредно, поскольку выдает существующую неблагополучную практику за норму, ограниченность существующего метода исследования возводит в ранг достоинства и, вместо того чтобы искать и разрабатывать новый метод, стремится увековечить существующее положение дел. Но не на этом мы делаем ударение, поскольку сейчас нас занимают не поиски выхода из этого положения, не новый метод; нам важно подчеркнуть, что сложившаяся практика логического исследования, действительный предмет формальной логики и ее действительные возможности были в конце концов достаточно отчетливо осознаны в этом тезисе.

§ 40.1

Отказ от исследования мышления в логике, как мы видели, постоянно связывается с борьбой против так называемого «психологизма». Но суть психологизма состоит совсем не в том, что мы разбирали выше, она связана с другими сторонами проблемы. Логика изучает объективные, независимые от субъекта явления, а мышление есть субъективное человеческое переживание; поэтому оно может