Матадор - Алексей Птица

Я стоял на пыльной дороге и смотрел, как солнце медленно клонится к горизонту, окрашивая небо в багровые и золотые тона. В воздухе витал запах сухой земли и хенекена, знакомый, почти родной запах Юкатана, который я вдыхал полной грудью после стольких месяцев отсутствия. Ветер шевелил пыль на дороге, и она вздымалась лёгкими облачками, оседая на сапогах и полах сюртука. Тяжесть выбора давила на плечи, как старый груз, который я нёс слишком долго. Три дороги, и ни одной правильной. Три дороги, и каждая могла привести к смерти или к спасению.

Где-то далеко, за рядами хенекена, виднелись очертания столицы Юкатана. Её белые стены купались в лучах заходящего солнца, и я смотрел на эту картину, чувствуя, как внутри закипает смесь тревоги и надежды. Я постоял ещё несколько минут, перебирая в голове все «за» и «против», а затем, приняв решение, зашагал по дороге. Мне нужно поговорить с падре, серьёзно, без недомолвок, и увидеться с дядей. Он по факту мне родная кровь, последняя нить, связывающая с прошлым, с тем миром, где я был просто Эрнесто де ла Барра, а не беглец и убийца. А затем уже понять, как поступать дальше.

Дорога тянулась бесконечно, пыльная, пустынная, с редкими повозками и всадниками, которые проезжали мимо, не обращая на меня внимания. Я шёл, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, как каждый шаг отдаётся болью в ступнях, но не останавливался. Впереди Мерида, где, возможно, я смогу найти ответы на многие вопросы. В маленьком посёлке я перекусил и сел на дилижанс, который довёз меня прямиком до столицы Юкатана.

Город встретил меня привычным шумом, криками торговцев, грохотом повозок, звоном колоколов с ближайшей церкви. Я миновал рыночную площадь, где торговки раскладывали свои товары, и двинулся в сторону монастыря Сан-Франциско. Увидев его массивные стены, которые возвышались над крышами домов, я ускорил шаг, чувствуя, как внутри закипает беспокойство.

Одетый в свободную белую рубашку и белые же штаны, как бедный метис, я ни у кого не вызывал подозрений и вопросов, и на меня не обращали внимания. Идёт себе обычный горожанин, ну и идёт, только сомбреро слишком большое. Монастырские ворота оказались распахнуты по случаю какого-то католического праздника, и я беспрепятственно вошёл внутрь, направившись по давно знакомому маршруту.

Когда я попал во внутренний двор, послушник, поливавший цветы, узнал меня и замер с поднятой лейкой. Я кивнул ему и направился к келье падре, не спрашивая разрешения. Дверь оказалась приоткрыта, и я вошёл без стука.

Падре Антонио сидел за столом, перебирая бумаги. Увидев меня, он поднял глаза, и на его лице мелькнула тень удивления, или удовлетворения? Я не смог разобрать.

— Ты вернулся, — сказал он, откладывая перо. — Я знал, что ты вернёшься, но не думал, что так скоро и так открыто, но я рад тебе, Эрнесто.

— Я сделал, что хотел, и пришёл поговорить, — ответил я, плотно закрывая за собой дверь, — поговорить обо всём: о том, что произошло, и о том, что ждет, а затем встретиться с дядей.

Падре помолчал, затем кивнул и указал на стул напротив.

— Садись, Эрнесто. Садись и рассказывай.

Я сел на предложенный мне падре резной деревянный стул и, откинувшись на его твёрдую спинку, на мгновение закрыл глаза, собираясь с мыслями.

— Падре, зачем вы мне поручили убийство этого чиновника в Мехико?

Падре поднял на меня взгляд и, встретившись с моим, усмехнулся.

— Ты убил Эванса, Эрнесто?

— Да, но сомневался в этом, не успел проверить, чтобы убедиться в том наверняка. В Майами, перед самым отплытием, я купил свежую газету и прочитал о нём некролог. После этого мои сомнения развеялись, как дым под сильным ветром.

— Так, — падре сцепил руки, держа их перед собой, — я тоже прочитал эту новость из газет, доставленных из Мехико. Прискорбно, что важные вести доходят до нас с двухнедельным опозданием, но лучше узнать о них поздно, чем никогда. Это твой единственный вопрос или ты хочешь ещё что-нибудь спросить?

— Да, но сначала я хотел узнать ответ на первый. Моя жизнь больше не лежит в пределах Мексики, что меня, как бы это помягче сказать… — я на несколько мгновений замялся, подыскивая ответ под пристальным взглядом падре, — меня это несколько расстраивает. — Наконец подобрал я подходящее к моменту слово, чувствуя себя несколько неуверенно под укоряющим взглядом настоятеля.

— Я понимаю тебя, сын мой. Рад, что ты задал этот вопрос. Сомнения, как я вижу, действительно мучают тебя. В то же время, ты выполнил всё, что я тебе сказал, несмотря ни на что. Другой на твоём месте принялся бы выгадывать, а ты идёшь по жизни прямо, никуда не сворачивая. Это очень хорошее качество, и оно же очень плохое. Но я отвечу на твой вопрос, как и на все остальные, которые ты мне задашь. Готов?

— Готов.

— Тогда пойдём за мной. Моя келья не слишком удобное место для подобных разговоров, да и мне стоит тебе показать пару бумаг и кое-что ещё.

Он направился к выходу, и я, помедлив мгновение, последовал за ним. Мы прошли по длинному, полуосвещённому коридору, где в нишах стояли старые деревянные статуи святых, покрытые слоем пыли и времени. Наши шаги гулко отдавались под сводами каменных стен, и тишина монастыря казалась почти осязаемой, она давила на уши, нарушаемая лишь далёким пением во время службы, доносившимся из главного храма.

Падре остановился перед неприметной дверью в конце коридора. На ней не имелось ни ручки, ни замка, только небольшое углубление в дереве, куда он вставил свой перстень и провернул с небольшим усилием. Дверь бесшумно отошла в сторону, открывая узкий проход, ведущий вниз, в полумрак.

— Это мой тайный кабинет, — пояснил он, жестом приглашая меня следовать за ним. — Здесь я храню то, что не должно попасть в руки ни властей, ни моих недоброжелателей.

Я спустился по каменным ступеням, и мы оказались в небольшой комнате с низким сводчатым потолком. Стены здесь были увешаны картами, древними гравюрами и полками, до краёв забитыми папками и свитками. В углу тускло горела масляная лампа, и её свет едва разгонял густые тени. Пахло старым деревом, сыростью и воском: запах архива, где время застыло на столетия.

Падре подошёл к столу, выдвинул ящик и достал из него несколько пожелтевших бумаг, перевязанных тонкой кожаной лентой.

— Садись, — сказал он, указывая на стул, — и слушай