Оборона Брестской крепости - Борис Вадимович Соколов

23.45. 133-й пехотный полк докладывает, что на восточной окраине крепости атакован III батальон, блокирующий территорию в западном направлении, и подвергается сильному ружейному и пулеметному огню. I дивизион 98-го артиллерийского полка успешно ведет заградительный огонь»[168].

23 июня ефрейтор Йозеф Арнрайтер записал в дневнике: «Началось прекрасное утро. Наш взвод расположился на насыпи каземата. Весь внутренний двор крепости был виден, как на ладони. Русские бегали от одного каземата к другому и попадали под меткий огонь наших пулеметов. На рассвете один солдат обнаружил на дереве за нашей спиной двух стрелков на деревьях, которые тут же были подстрелены. Чтобы добраться до третьего взвода, нам нужно было переправиться через крепостной ров с водой, там не было никакого моста поблизости, только переброшенное на другую сторону бревно, по которому нужно было перебраться на ту сторону. В грязной зеленой воде лежали мертвые русские, абсолютно желтые, у каждого наголо бритый череп, просто омерзительное зрелище.

С другой стороны рва находились полуразрушенные стены с бойницами, сохранившиеся еще со времен старой крепости поляков. После передачи немцами русским крепости в сентябре 1939 она была основательно укреплена и оборудована. За каждой горкой и кустом мог сидеть замаскированный стрелок, время от времени у виска то и дело свистела пуля. Как связной группы управления роты, я должен был отнести боеприпасы и ручные гранаты в третий взвод и вместе со всеми переправиться через ров. Наш взвод расположился перед одним выходом из крепости, когда русская автомашина попробовала выехать из сводчатого выхода, бах, она тут же была подорвана, один русский побежал прочь, другого сразу же подстрелили, где-то через час он пошевелился, и из жалости мы его пристрелили. Наш мотоциклист-связной, который, возможно, ошибся дорогой или не знал, что двор все еще занят врагом, собирался на полном газу въехать в ворота, что означало бы его верную смерть. Мы начали свистеть и кричать ничего не подозревающему парню, и подняли шум, пока он в результате не остановился и не повернул обратно. В десять вечера подтянулись тылы с продовольствием и боеприпасами. От них мы узнали, что вчера в шесть утра наш фюрер произнес в рейхстаге речь и направил советскому правительству ноту. Нас также порадовало, что Финляндия и Румыния присоединились к нам. Фельдфебель из штаба стоял возле нас; внезапно он упал, как подкошенный, его подстрелил в грудь один из замаскированных стрелков. Многие погибли в этот день из-за этих проклятых замаскированных стрелков. Мы заметили, что время от времени сзади из-за казарм раздавалась стрельба. Всех женщин и детей оттуда вывели, и тут стрельба прекратилась.

[Три последующие строки стерты.]

Уже в первой половине дня началась ужасная жара. Мы быстро подписали открытки, пару строк домой, ведь 21-го числа я писал домой, что снова напишу через 3 дня. Орудия беспрерывно грохотали по крепости, вокруг гремели наши пулеметы, но большевики и не думали сдаваться. Мы временно прекратили огонь, никому не было позволено больше стрелять; велась пропаганда с целью заставить русских сдаться. Громкоговоритель призывал русских к капитуляции и обращал их внимание на бессмысленность сопротивления. Наш разведывательный самолет сбрасывал листовки, но все напрасно. Вышли лишь женщины и дети, целая толпа; многие из них были ранены, но что было странно, так это царившее среди них спокойствие, их абсолютно тупое и упрямое поведение. После того как большевики отправили к нам с поля боя своих женщин и детей, они снова начали огонь. С нашей стороны тоже открыли ответную стрельбу, и пляска началась заново. Так продолжалось целый день.

Из-за сильной жары нас начала мучить жажда. И многие из нас пустились на поиски колодца. Мы нашли его возле казарм. Тут же мы осмотрели эти постройки. В основном это были жилища офицеров и комиссаров. Стены были изрешечены пулеметными очередями. Внутри был полный бардак. На столах еще стояла еда, хлеб, мясо, яйца и т. п., и мы с большим аппетитом поели. Сахар, печенье и русский чай отправились в сумку для сухого пайка. В каждом доме было радио. Всевозможное белье грудами валялось вокруг, и мы сразу же переоделись из нашего грязного в чистое. Тщательно все осмотрев, мы покинули здание. Но как только мы переступили порог, нас приветствовал просвистевшим возле уха и поднявшим клубы пыли выстрелом стрелок на дереве.

На площади перед этими домами лежали мертвые лошади и русские, некоторые из них полностью изувеченные прямым артиллерийским попаданием. Тяжело нагруженная, наша военная авиация спешно двигалась в направлении противника. Русских самолетов уже не было видно; куда подевалась знаменитая мощная русская военная авиация? Сегодняшний день не принес нам много успеха. С вала каземата был хороший обзор большого двора крепости, правда, нужно было быть осторожным, выглядывая из-за укрытия. Тут и там бегали русские; сегодня солдаты еще кричали: „Вон бежит француз“. Мы еще не привыкли, что теперь мы сражаемся с русскими, а не с французами, как во время Французской кампании. Обмундирование русских было такого же коричневого цвета, как у французов и бельгийцев. Вечером вернулись двое из вчерашней штурмовой группы, которые пробились с боем через крепость, были оттеснены и только сегодня нашли нас. Вечером беспорядочная стрельба немного утихла, но к ночи стала еще ожесточеннее. Я старательно запускал сигнальные ракеты, чтобы вспышками осветить наше расположение и окрестности. Никому не было позволено спать, несмотря на то, что у нас уже слипались глаза»[169].

23 июня солдат Хайнрих Эбенсэдер записал в дневнике: «Укрывающиеся стрелки стреляли всю ночь. 9-е отделение: составили разведывательную группу, позади нас все еще стреляли. Там находились небольшие дома и груды камней, мы нашли трех гражданских, туда подошел фельдфебель из 4-й роты, он сказал: „Расстреляйте этих собак“; схватил их, отвел их на пару шагов в сторону, приставил первому пистолет к затылку, нажал на курок, была осечка, это, должно быть, жуткое ощущение, но во второй раз раздался выстрел, первый осел, за ним последовали второй и третий. Через некоторое время мы схватили еще 13 человек (гражданских), я снова отвел их к фельдфебелю, но это было слишком много для него, вокруг стояли женщины и дети. Мы доложили об этом командиру батальона, он сказал: „Расстрелять“; расстрел проводил лейтенант Коховец, сейчас он командует 4-й ротой (перед нами задокументированные и немотивированные расстрелы пленных – по всей видимости – только что призванных новобранцев в гражданском, которых не успели обмундировать. – Б.С.). В 13