Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

9 ноября 1920 г. по инициативе Ларисы Рейснер в нижнем зале Палас-театра открылся театр «Вольная комедия». Он находился в ведении Комиссариата театров и зрелищ и политуправления Балтфлота.

Театр открылся антирелигиозной опереттой «Белые и Чёрные» (постановка Николая Петрова).

Далее последовали антирелигиозные пьесы Михаила Рейснера «Небесная механика» и «Вселенская биржа». За ними шли постановки Ф. Раскольникова, Л. Никулина, М. Левберга и др. Естественно, шла пьеса и Ларисы. Лев Никулин вспоминал, что действие пьесы Ларисы Рейснер происходило в городе, который должны оставить красные: «Очень остро и смело был написан диалог между героиней, женой коммуниста, и её родителями, которые уговаривали дочь остаться ждать белых, она же хотела следовать за мужем. Лариса Михайловна диктовала пьесу машинистке, даме “из бывших”, как тогда выражались. Дама покорно стучала на машинке, но лицо её выражало явный протест против доводов, которые приводила жена коммуниста».

Осенью 1921 г. при театре открывается кабаре «Балаганчик». Увы, сведений о посещении «Балаганчика» Ларисой автором не найдено.

30 декабря 1920 г. Лариса Рейснер вместе с членом ПОБалта Михаилом Кирилловым отправляется в Москву. В Большом театре началась дискуссия о профсоюзах после закрытия 8-го Всероссийского съезда Советов. «Мы устроились удачно — в помещении оркестра, откуда все выступающие были великолепно видны. Слушали Троцкого, Бухарина, Зиновьева, Ленина. После выступления Владимира Ильича раздался шквал аплодисментов… Лариса Михайловна сказала: “Да-а-а, Лев Давыдович — блестящий оратор, но сегодня он потерпел одно из своих крупных поражений за свою жизнь!”» — вспоминал Кириллов.

В Старый Новый год, 14 января 1920 г., в Доме Искусств состоялся бал петроградской богемы. Дом Искусств, получивший в среде интеллигенции название «ДИСК», был создан по инициативе А.М. Горького 19 ноября 1919 г. Правление Дома Искусств состояло из известных поэтов и художников. «ДИСК» расположился в бывшем доходном доме купцов Елисеевых на углу Невского проспекта (№ 15) и набережной Мойки (№ 51).

Бал в «ДИСКе» хорошо описан у Галины Пржиборовской:

«На балу ожидался “весь литературный и театральный Петроград” (Н. Тихонов). У директора государственных театров добились разрешения взять костюмы из Мариинской оперы. С помощью продовольственного отдела Петрокоммуны достали угощение. “Главтоп” обеспечил отопление всего дома. Елисеевский слуга Ефим привёз на санках огромную корзину с нарядами из костюмерных мастерских, Экскузович отпустил то, что поплоше, пришлось переделывать, приводить в надлежащий вид. Из Ботанического сада и Таврической оранжереи раздобыли цветы, в кладовых Елисеева нашли всевозможные драпировки, всюду, где только можно, разместили электрические лампочки. Художники представили целую галерею дружеских шаржей. Стена одной из гостиных была занята карикатурами на врагов Республики. И здесь, конечно, на известном плакате Дени красноармейский штык раздирал толстое пузо “Мирового капитала” в цилиндре и роговых очках.

Ада Оношкович-Яцына раздобыла настоящий японский костюм: “…две хризантемы на голове, лиловое кимоно, вышитое белыми цаплями и розовыми цикламенами, лиловые чулки и деревянные скамеечки вместо туфель”. К ней подошёл серый капуцин, подвязанный верёвкой, — Михаил Лозинский.

Ирина Одоевцева была в длинном с глубоким вырезом золотисто-парчовом бальном платье матери. Она вспоминала в книге “На берегах Невы”:

“На голове вместо банта райская птица широко раскинула крылья. На руках лайковые перчатки до плеча, в руках веер из слоновой кости… Олечка Арбенина и Юрочка Юр-кун, пастушки и пастушок… Мандельштам почему-то решил, что появится немецким романтиком.

— Не понимаю, — говорил Гумилёв, пожимая плечами, — что это Златозуб суетится. Я просто надену мой фрак.

— Ты во фраке, ни дать, ни взять, — коронованная особа, — говорит Лозинский”.

В маскарадной толпе мелькали гости деревенского ларинского бала из “Евгения Онегина”, днепровские русалки, стрелецкие жёны и дети из “Хованщины”, офицеры игорного дома из “Пиковой дамы”, севильские табачницы, угрюмые крестоносцы “Раймонды” и даже “мыши” из балета “Щелкунчик”. В белом зале играл оркестр. В буфете раздавали желтоватое и алое мороженое — роскошь по тогдашним временам.

“Наконец грянул вальс… — вспоминал Вс. Рождественский. — Я стоял у стены. Высокий тугой воротник старинного офицерского мундира немилосердно резал мне шею. Круглые эполетики с двумя звездочками, как крылышки, приподнимались на плечах. Затянутый в рюмочку, с белыми перчатками в левой руке, я чувствовал себя по меньшей мере поручиком Тенгинского полка. И вдруг прямо перед собой у входа я увидел только что появившуюся маску в пышно разлетавшемся бакстовском платье. Её ослепительно точеные плечи, казалось, отражали все огни зала. Ореховые струящиеся локоны, перехваченные тонкой лиловой лентой, падали легко и свободно. Ясно и чуть дерзко светились глаза в узкой прорези бархатной полумаски. Перед неизвестной гостьей расступались, оглядывали её с восхищением и любопытством. Она же, задержавшись с минуту на пороге, шуршащим облаком сразу поплыла ко мне.

— Мы танцуем вальс, не правда ли? — прошептал надо мной знакомый голос, и узкая, действительно прекрасная рука легла на мое плечо… Колдовские волны “Голубого Дуная” приняли нас на своё широкое, неудержимо скользящее куда-то лоно.

— Ну что? Не была ли я права?”

Это была Лариса Рейснер в том самом платье, на которое недавно намекал Всеволод Рождественский.

Вскоре Экскузович появился в зале, увидел “маску” в бакстовском платье, а она — его. Лариса мгновенно сбежала вниз, у входа её ждала машина, через 15 минут платье было на месте.

В этом здании в 1920 г. находился Дом искусств («ДИСК»)

“Мы бежим по длинному коридору, — продолжает Рождественский, — образованному бесконечным рядом висящих на распорках театральных костюмов и картонного реквизита.

Наконец-то! — восклицает дежурная, маленькая старушка, принимая от нас скомканное в цветной клубок знаменитое платье.

Вот видите, и часа не прошло! — говорит Лариса, торжествуя, и в неожиданном порыве обнимает ошеломленную костюмершу.

Когда мы вновь поднимаемся по витой лестнице елисеевского дома, первое, что нам бросается в глаза, — это Экскузович, висящий на телефоне.

Как? Что? Не может быть! Вы говорите, оно на месте? Да я сам видел его здесь десять минут назад. Собственными глазами”.

Во всех балетных энциклопедиях есть репродукция костюма Кьярины. Первый вариант Бакст создал в 1910-м, второй — в 1911 году для “Карнавала” Шумана в постановке М. Фокина.

Видел ли Ларису Михайловну в этом платье Николай Степанович?

В ДИСК Лариса Рейснер вернулась в другом платье, Одоевцева называет его платьем Нины из “Маскарада” Лермонтова.

На балу с Осипом Мандельштамом разговаривала Елена Тагер, по мужу Маслова. Она недавно вернулась с Волги, муж её умер от тифа весной 1920 года в Сибири.

“Мы углубились в какие-то давние воспоминания, когда перед нами возникла блистательная Лариса Рейснер, — вспоминает она. — В живописном платье из тяжёлого зелёного шелка, в широкой шляпе со страусовым пером, цветущая,