Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

class="p1">Захват Энзели вызвал большой шум в британской прессе. Так, 27 мая 1920 г. газета «Таймс» сообщала: «Страна открыта большевизму, весь английский престиж теперь поставлен на карту, захват персидского порта Энзели является громадной угрозой, которая может заронить искру в легко воспламеняющийся материал, рассеянный по всему Среднему Востоку».

Однако британское правительство не рискнуло вступить в вооруженный конфликт с Советской Россией.

Тот же мичман Исаков писал: «Если наши официальные органы печати и официальные публикации деликатно обходили вопрос об участии англичан в Энзелийской операции, то Лариса Рейснер не пощадила интервентов: “18 мая 1920 года регулярные войска Великобритании впервые на Востоке были побиты в открытом бою и отступили, едва выкупившись из позорного плена…”»[49]

Один из участников операции, адмирал И.С. Исаков, негативно воспринимал хвалебные рассказы об Энзелийской операции и командующем флотилией: «К числу последних относится прежде всего сам комфлот Ф.Ф. Раскольников, свидетельства которого надо принимать очень осторожно и с большими коррективами.

Его заслуг нельзя отрицать как в руководстве по проведению всей кампании 1920 года, так и при проведении заключительной операции. Но если оставить в стороне восторженные и немного экзальтированные донесения в Москву, то надо сказать, что позже в ответах и особенно в воспоминаниях он был очень нескромен и полностью извратил “авторство” Энзелийской операции. Серьёзнейшее государственное решение, в принятии которого, как видно из документов, принимали участие тт. Склянский, Каменев, Чичерин и Немитц (то есть быть или не быть операции, высаживать ли десант на персидскую территорию или нет и т. д.), Раскольников приписал персонально только себе, скрыв от всех директивную телеграмму коморси Немитца, полученную в Баку ещё 1 мая»[50].

В начале июня 1920 г. Ф.Ф. Раскольников был назначен командующим Балтийским флотом и 11 июля убыл в Петроград. Временно исполняющим его обязанности был назначен А.А. Соболев. С собой Раскольников берёт Ларису Рейснер, братьев Владимира и Сергея Кукелей и ещё ряд приближённых.

Штабной транспорт «Курск» перевозит их до 12-футового Астраханского рейда, где его ждёт «Межень».

Компаньон Раскольникова М. Кириллов писал:

«Пересев на 12-футовом рейде с корабля “Курск” на любимую яхту “Межень”, мы прошли на ней мимо Астрахани, Чёрного Яра, Каменного Яра, Царицына, Быковых хуторов, Саратова, Вольска, до самого Нижнего Новгорода. В местах, где мы сражались, все выходили на верхнюю палубу, снимали фуражки и мысленно прощались с погибшими.

Совершенно другой нам казалась Волга… щемящее чувство охватывало нас, как будто мы прощались с Волгой навсегда. В Нижнем Новгороде нас встретил Председатель Нижегородского Губисполкома. В.М. Молотов — большой друг комфлота».

Глава 12

Семейство Рейснеров — дела богемные

13 июля 1920 г. в газете «Красная газета» кратко упомянуто о приезде Раскольникова. С ним приехал и вагон с продовольствием, который организовала Рейснер для писателей Петрограда. В больнице она пробыла, видимо, до 18 июля, потому что 19 июля уже присутствовала на открытии Второго конгресса Коминтерна в Зимнем дворце.

Среди выступавших был Карл Радек. Видимо, тогда и состоялось их знакомство. В ходе Конгресса на ступенях Биржи было устроено грандиозное представление «Мистерии освобождённого труда», в котором участвовали более двух тысяч человек. Авторами представления были художник Юрий Анненков и режиссёр Сергей Радлов. Лариса Рейснер описала сей спектакль в очерке «О Петербурге», опубликованном 24 июля в «Красной газете». А в книге «Фронт» этот очерк дан в сокращённом варианте.

«Вернуться в Петербург после трёх лет революционной войны почти страшно: что с ним сталось, с этим городом революций и единственной в России духовной культуры?

На военные окраины Республики доходили печальные слухи: холод, голод. Питер вымер, обнищал, это мертвый город, оживающий только для отпора белым, ползущим к нему то от форта Красная Горка, то от Нарвы и Ревеля, то со стороны Польши. И что же? Он не только не умер, Петербург, но к строгости своих проспектов, к роскоши соразмерных пространств, охваченных гранитом, зеленью садов и поясами каналов, прибавил ещё спартанскую скромность, пустынность, простоту — тысячи неуловимых примет, свидетельствующих об отдыхе и перерождении города.

…Сады, не стеснённые людьми, безумно и счастливо зарастают, глохнут. Синеет Нева. Острова превратились в зелёный рай, где вместе отдыхают деревья, травы, старинные, наконец, растворённые решётки оград, и тысячи больных детей, и тысячи измученных илотов труда.

Что же это в самом деле? Запустение, смерть? Эта молодая свежесть северного лета среди домов, сломанных на топливо? Эти развалины на людных когда-то улицах, два-три случайных пешехода на пустынных площадях и каналы, затянутые плесенью и ленью, и осевшие на илистое дно баржи? Неужели Петербургу действительно суждено превратиться в тихий русский Брюгге, город 18 века, очаровательный и бездыханный? Неужели смерть?

Нет.

Есть последняя слабость, есть головокружительное изнеможение выздоравливающего, есть молчаливый отдых огромной гранитной сцены, с которой только что, рушась и громыхая, ушла целая эпоха и куда ещё робко и неуверенно вступает новая мировая сила».

В те же дни, когда писался очерк, Лариса пишет письмо Л.Д. Троцкому: «Дорогой друг, пишу Вам из несуществующего города, со дна моря, которое залило Петербург забвением и тишиной. Вы не представляете себе молчания, господствующего вокруг меня. Предместья уничтожаются, целые улицы обращены в прах… Вот пять лет, и руины севера совершенно подобны развалинам Азии». Дальше в письме Лариса цитирует свой очерк.

Лариса Рейснер

31 июля 1920 г. Лариса Рейснер приняла участие в Коммунистическом субботнике, проводимом в береговых учреждениях Балтийского флота.

Таскала ли Ляля бревно или нет, теперь не узнать, но уже 5 августа в «Красной газете» появился её очерк «Субботник».

«— Товарищи, разрешите к вам пристать. Не найду своих, а ведь всё равно, где работать. Но они не согласны. Две женщины в фуражках и гимнастёрках осматривают меня критически.

— Нам таких не надо. Ходит тут всякий сброд.

Я обижаюсь и сразу впадаю в тон тех славных уличных драк, в которых лет двенадцать тому назад я считалась незаменимым спецом даже среди мальчишек Большой Зелениной улицы…

Принимаю боевую позу.

— Это кто же сброд? — Они смеются.

— Буржуйка! — Я тоже смеюсь, ибо не в бровь, а в глаз. Но, отойдя на безопасное расстояние, оборачиваюсь и убиваю моих девиц единым духом:

— Эй, товарищ рыженькая! — Они не отвечают. Выдерживаю изумительную паузу и затем: — Эй, содкомши, будьте здоровы [содкомша — содержанка комиссара].

…Вот другая артель. Здесь рады всякой лишней паре рук, и вот я включаюсь в цепь, и через меня течёт непрерывный поток воли, ритмических усилий и жизни, опьяневшей от солнца и запаха смолистых дров… Жара все возрастает. Наконец живой голос прерывает безмолвно-гудящую симфонию труда:

— Перерыв на пять минут!..

Матросы с соседней