Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

— Мамзель, вы выпачкали кофточку. Только портите народное достояние. Какая от вас польза: выгрузили полкуба, платье истратили на десять косых.

— Мамзель, а где вы служите?

— Нигде.

— А зачем ходите на субботник?

— Да вот хочу с хорошим человеком познакомиться, замуж пора выходить.

— А я другое думаю. Вчера закрыли все магазины на Невском, а владельцев и владелиц — пожалуйте на работу. А? Вы не из той ли сторонки доброволица?

Я обижаюсь и в запальчивости намекаю на трёхлетнюю работу на фронте. Никто, конечно, не верит. Матросы дружно хохочут.

— Так вы воевали?

— Ну да.

— Муха говорит: “мы пахали”…

Последний час проходит, как в угаре. Дерево кажется железным, кружится голова, дрожат руки. Даже матрос устал.

Наконец, кончаем. В руках белеют завёрнутые в одинаковые пакеты куски хлеба. По всему берегу идут люди с такими же свёртками, улыбаются нам устало и радостно и исчезают в белых сумерках. Они — братья».

Чета Рейснеров завела себе две резиденции: в Петрограде, в самом здании Адмиралтейства в роскошной квартире морского министра И.Г. Григоровича и в Кронштадте, на царской яхте «Полярная звезда».

Замечу, что хищения при Григоровиче были столь объёмны, что его за глаза и сановники и журналисты именовали «адмирал Вор Ворович».

Лариса «жила в Адмиралтействе в квартире бывшего морского министра. Идти к ней надо было по тёмным, гулким, длинным коридорам, на стенах которых висели картины морских баталий и портреты знаменитых флотоводцев. У Раскольниковых были столовая, приёмная, кабинет. Рабочая комната Ларисы с разбросанными на столе книгами и отдельными листами рукописей выходила окнами на Неву. В этой светлой, в четыре окна комнате рисовал Ларису Михайловну С. Чехонин»[51].

Всеволод Рождественский вспоминал о квартире Рейснеров: «…сверху донизу затянутой экзотическими тканями. Во всех углах поблескивали бронзовые и медные “будды” калмыцких кумирен и какие-то восточные майоликовые блюда. Белый войлок каспийской кочевой кибитки лежал на полу вместо ковра. На широкой и низкой тахте в изобилии валялись английские книги, соседствуя с толстенным древнегреческим словарем. На фоне сигнального корабельного флага висел наган и старый гардемаринский палаш. На низком восточном столике сверкали и искрились хрустальные грани бесчисленных флакончиков с духами и какие-то медные, натёртые до блеска сосуды и ящички, попавшие сюда, вероятно, из калмыцких хурулов. Лариса одета была в подобие халата, прошитого тяжёлыми золотыми нитями, и если бы не тугая каштановая коса, уложенная кольцом над её строгим пробором, сама была бы похожа на какое-то буддийское изображение».

«В столовой, видевшей много поэтов, писателей, политработников, моряков, за круглым столом часто возникали споры, кончавшиеся иногда ссорами, как вспоминает Лев Никулин, сотрудник политотдела Балтфлота. Там же была сочинена шутливая поэма, Никулин передал, увы, только одну строфу:

…над тарелкой Городецкий уж склонился, как цветок,

соединив гражданский, детский, ученый и морской паёк.

Учёный паёк — это от “Всемирной литературы”; детский — от общества “Капли молока”, которое приглашало писателей читать лекции будущим матерям; морской — для тех, кто читал лекции или выступал со своими произведениями в клубах и школах Балтфлота. “Общеобразовательные курсы, партийные школы, курсы иностранных языков, курсы театральных инструкторов, драматическая студия, школы балета и фотографии, театр с драматическими, оперными и балетными спектаклями. И эти, как выражалась Лариса Михайловна, “флотские Афины” выросли “на не слишком тучной ниве продовольственного пайка” (Л. Никулин).

Лариса Рейснер помогла в получении морского пайка Николаю Гумилёву. Матросы, вспоминал Ю. Анненков, задавали лектору вопросы, часто и нецензурные. А Гумилёв мог читать стихи с упоминанием “портрета моего государя” или давать рискованные ответы. Его спросили: что нужно для того, чтобы писать хорошие стихи? Он ответил: вино и женщины. Не удивительно, что к декабрю проверочная комиссия политотдела лишила его пайка. В отличие от других пострадавших литераторов Гумилёв принял это решение как должное, без возражений, просьб и апелляций, свидетельствовал Л. Никулин. У П. Лукницкого записаны слова Ахматовой, сказавшей, что “озлобленная на Гумилёва Лариса лишила Гумилёва пайка”»[52].

Для конных прогулок Лариса в голодном Петрограде завела целую конюшню породистых лошадей. Писатель Лев Никулин, устроенный Ларисой в отдел Политуправления Балтийского флота, вспоминал, что «петербуржцы много злословили по поводу прогулок верхом на вывезенных с фронта лошадях, — эти “светские” прогулки Ларисы Рейснер и Блока в то время, когда люди терпели лишения, были неуместны». Кто-то из романистов, имя Никулин скрыл, уделил большое место «всаднику и всаднице — пара ехала шагом и вела долгие беседы». Одну фразу из бесед Никулин приводит: «И вдруг Блок сказал мягко, с грустной иронией — Вчера одна такая же, как вы, красивая и молодая, убеждала меня писать прямо противоположные стихи».

Литературовед Николай Переяслов писал:

«В один из неповторимых приморских вечеров Лариса и Хлебников сидели за чаем, который они подливали из мятого медного самовара в узорные персидские пиалы, смотрели, как гаснет над Каспием зелёный закат, говорили о поэзии, Петербурге и многом другом ни о чём.

С самого начала этого непривычного для нынешних окаянных времён разговора Ларисе хотелось спросить о Гумилёве — быть может, Хлебников что-то знает о нём, слышал от друзей-поэтов, оставшихся в Петрограде? Лариса долго собиралась с силами, не решаясь тронуть больную для неё тему, и, наконец, имя Гафиза вырвалось из её сжатых губ, как птица из клетки.

— Скажите, Виктор Владимирович, как там Гумилёв? Он по-прежнему читает лекции студистам в Институте живого слова? А сам живёт в Доме искусств?

Хлебников не смог скрыть удивления. Он, как и многие из богемного мира, знал о коротком и трагически напряжённом романе Рейснер и Гумилёва, но полагал, что та, которая в стихах и прозе называла себя Ариадной, должна ненавидеть бросившего её Тезея. Хотя, кто из них кого бросил — непонятно… А она, оказывается, не только не ненавидит, а любит его до сих пор, иначе зачем был этот робкий вопрос, это предательское смущение, дрожь в голосе, румянец на щеках, неумелое и неудавшееся желание скрыть свою заинтересованность в судьбе Николая Степановича?

Правда, Хлебников о Гумилёве знал очень мало. Он слышал, что над ним сгущаются тучи, и что, выступая перед матросами Балтфлота, Гумилёв с вызовом и бравадой прочитал смолящим махру “братишкам” стихотворение о портрете государя императора, подаренном какому-то абиссинскому шейху.

— Говорят, что недавно он читал стихи перед матросами, — произнёс, наконец, Велимир. — О времени. У него, как я знаю, тоже есть своя теория времени.

— Да? И какая же? — пытаясь скрыть предательскую дрожь в голосе, спросила Лариса.

— Эта теория вряд ли понравится вам, —