Сыскарь с того света - Валерий Пылаев

Надо же — не кадеты, не юнкера, а толковые. Не пропадут.

— Вольно, судари! — скомандовал Полоцкий, переступая порог. — Все в порядке.

Начальственный голос сработал — воспитанники опустили табуреты и зонтики. Но к своим койкам не пошли. Все так же жались к стене, перешептывались и смотрели во все глаза. Впрочем, чему удивляться: из коридора порохом несет, чужие люди, а один еще и выглядит так, будто только-только из штыковой атаки вернулся. Тут и взрослый бы осторожничал.

— Вот его койка, Петр Алексеевич, — сказал Ершов, осторожно взяв меня за локоть. — Виктора Голованова, в смысле. И тумбочка рядом.

Я подошел опустился на корточки. Тумбочка как тумбочка — казенная, некрашеная, с дверцей на железных петлях. И содержимое самое обыкновенное: перочинный ножик с костяной ручкой, пара тетрадок, золоченая пуговица от шинели. Старое сморщенное яблоко в самом углу у стенки — видимо, укатилось, вот и забыл. Огрызок карандаша и мелочь — три копейки медью.

В выдвижном ящике сверху обнаружилась книжка. «Князь Серебряный». Хорошая — я и сам, помнится, зачитывался.

И ничего необычного. Я бы поставил свое жалование за полгода и еще грузинский кинжал в придачу, что у половины воспитанников в тумбочке скрывалось примерно то же самое. Разве что роман Толстого сменился бы на какой-нибудь учебник математики — в коммерческих науках без нее никуда.

— Господи… — Ершов приблизился и осторожно заглянул мне через плечо. — Да что ж тут такое, кто-нибудь объяснит?

— Никак нет, Алексей Иванович. Не положено.

Когда я обернулся, его благородие воспитатель и сторож дружно попятились — обратно в сторону двери. Так поспешно, будто их тянул за ворот кто-то вроде Тойво. Полоцкий проводил их взглядом и едва заметно усмехнулся. Видимо, его изрядно позабавило, как лихо и весомо у меня вышла фраза, которую он сам говорил как бы не каждый день.

Не положено.

— Ерунда какая-то получается, Петр Алексеевич. Ну как щенка могли тут, среди мальчишек оставить? — проговорил он, подходя чуть ближе — совсем тихо, чтобы никто не услышал. — Ладно бы раз сорвался, зимой. Но каждый месяц? Особенно если совсем дурной — давно отправили бы куда подальше. Хоть в Псковскую губернию, хоть в Тифлис. У Долгоруковых по всей стране имения. Кого хочешь спрятать можно, и так, что с собаками не отыщешь.

Я молча кивнул. И правда — не сходится. Князь бы вывез сразу, после первого же… случая. Или просто запер, приставил бы людей… ну, или нелюдей. С волколаками приходилось считаться даже Конторе, но даже Долгоруковы не могли позволить бестолковому щенку, пусть и старшего рода, рвать людей прямо в городе раз в месяц, как по расписанию.

— И если мать щенка забрала еще третьего дня, ты мне объясни — зачем князь вообще сюда полез? — Полоцкий тряхнул головой, оглянулся на воспитанников у дальней стены и закончил почти шепотом. — Глупость какая-то! Не может такого быть.

Я почти услышал, как в голове последний кусочек мозаики с щелчком встал на место.

— Может, Сергей Иванович. — Я задвинул ящик тумбочки и поднялся. — Еще как может — если он сам не знает, кто его сын.

Глава 19

— Ваше благородие. Нести? Могу нести!

Тойво обернулся с козел и смотрел на меня так, будто я не сидел в коляске, а лежал на мостовой при смерти. В маленьких светлых глазах тоски хватало на троих. Всю дорогу от училища он оглядывался через каждые полминуты, сопел и ерзал на сиденье. За кнут так и не взялся, но каурая и без того летела по набережной, будто ей налили скипидара под хвост.

— Да ладно тебе. Дойду уж как-нибудь, — усмехнулся я.

И тут же поморщился. Рана на боку причиняла неудобство — правда, главным образом оттого, что сорочка по дороге присохла к коже, и теперь при каждом движении норовила оторваться. Приятного мало, однако даже брюки не испачкало, хотя после волчьих когтей сочиться должно изрядно. Не пальцами его сиятельство меня достал — лапой, в полную. Три борозды поперек ребер, я щупал в коляске — ткань разодрана, а кровь запеклась и встала.

— Давай сюда, Петр Алексеевич. — Полоцкий открыл дверцу и выбрался первым. — Из чего же тебя родители сделали? Другой бы давно свалился.

— Вашим кудесникам спасибо. — Я вылез следом. Двор Инженерного замка тонул в ночной темноте: газовый фонарь горел у ворот, но сюда свет едва дотягивался. — Так подлатали, что еще крепче стал. Мы, кстати, сейчас к ним? Хоть спасибо скажу.

— Непременно. — Полоцкий нахмурился. — Лазарет на втором этаже. Подняться сможешь?

— Может, ваше благородие? — Тойво вырос рядом, загородив полнеба. — Нести?

— Может, еще как может, — проворчал я. — Еще и сам тебя донесу, если надо будет.

Тойво засопел, но отступил.

Подъем дался легко — пожалуй, легче даже, чем я ожидал. Кого-нибудь менее везучего схватка с волколаком запросто отправила бы не в лазарет, а прямиком в покойницкую, а я — вот он, здесь. Иду своими ногами, и даже голова не кружится.

Хороши кудесники у Конторы, ничего не скажешь. Погляжу, кто такие — хоть повод, надо сказать, и не из приятных.

Мы прошагали по коридору, Полоцкий толкнул дверь, и в нос тут же пахнуло карболкой и еще чем-то аптечным, знакомым. Да и обстановка оказалась под стать. Не большой госпиталь, конечно, но и не полковой лазарет, каких я навидался в Закаспии. Там кровати стояли так тесно, что между ними и боком не всегда протиснешься. А здесь — четыре койки в ряд, застеленные чистым. Шкаф со стеклянными дверцами, за ними склянки и инструменты. Стол, накрытый клеенкой. Керосиновая лампа — горит.

Значит, ждали уже — и когда его высокородие успел предупредить?

Пожалуй, больше всего это напоминало крыло Мариинской больницы, где врачевали знатных господ, разве что масштаб не тот. Оно и понятно — при Конторе большая палата без надобности, людей тут немного, а прочих…

Интересно, а как шишей лечат, если заболеют? Или сразу на новых меняют? Этого добра в столице явно и так с избытком — устанешь считать.

— Доброй ночи, Сергей Иванович.

Из-за полуоткрытой двери шагнула женщина в белоснежном фартуке поверх платья. Наброшен криво, надевала на ходу — подняли среди ночи, ясное дело. Если бы не одежда, я бы решил, что сударыня только что из гостиной в богатом доме… Впрочем, почти так оно, пожалуй, и было: держалась она ровно, без всякой суеты, будто весь лазарет принадлежал ей лично.

Волосы черные — темнее моих будут, хоть