Сыскарь с того света - Валерий Пылаев

Просто мне — не щиплет.

— Ну как, ваше сиятельство? Жить будет?

Полоцкий появился, едва слышно скрипнув дверью. Видимо, совсем уж невмоготу стало дожидаться в коридоре, вот и решил проведать. Только выражение на лице у него почему-то было такое, будто из меня тут целую дюжину осколков вынимали…

Волнуется, что ли?

Полоцкий взглянул сначала на меня, потом на Шаховскую. А та и не думала его выгонять, хоть обычно наверняка и не терпела, когда ей мешают работать. Однако сейчас спорить не стала, и даже чуть отступила от двери, будто приглашая — входите, Сергей Иванович, милости прошу.

Видимо, наедине со мной княжне оставаться совсем не хотелось.

— Никакой опасности нет, — отозвалась она. — Удивительно крепкий организм.

— Ну вот и славно. — Полоцкий кивнул и прикрыл за собой дверь. — Зашивайте бойца — и до утра свободен.

— Да тут и зашивать нечего. — Шаховская достала бинт, размотала кусок и примерилась. — Рана чистая, воспаления я не вижу. Уверена, все и так прекрасно заживет. И без необходимости иголками в кожу тыкать не надо.

Я покосился вниз. Выглядело жутковато — края неровные, рваные, три борозды как от бороны. Но вокруг ни красноты, ни припухлости. Никакой заразы. Видимо, его сиятельство Александр Владимирович о чистоте когтей заботился.

— Ну, не надо — так не надо.

Полоцкий сказал таким тоном, что я сразу понял: разговор окончен. Не про рану, а вообще. Жив, здоров, подлатали — и будет. Нечего тут обсуждать, когда в городе творится черт знает что. Волколаки по подворотням шастают, князь в коммерческое училище залез среди ночи. Вся Спасская часть на ушах.

— Я вот чего не понимаю. — Полоцкий засунул руки в карманы и привалился к стене. — Сам Долгоруков — и не знает, кто его щенок. Скажешь тоже, Петр Алексеевич.

— Скажу. Смотрите: его сиятельству сейчас лет — ну, примерно как вам. А уж чем он там по молодости занимался — одному богу известно. Заделал какой-нибудь барышне… волчонка — и был таков.

Я покосился на Шаховскую. Она бинтовала — ловко, привычно — и на лице ее не было ни тени смущения. Улыбнулась едва заметно, хотя слышала, конечно — куда ей деваться, рядом стоит.

И раз Полоцкий при ней заговорил — значит, можно. Не чужая.

— Так. — Я почти услышал, как в голове у его высокородия закрутились крохотные шестеренки. — Лет двадцать назад, получается. Может, чуть меньше — ты ж на Сенатской не мальца видел?

— Не мальца точно. С меня ростом будет. — Я поморщился. — Крупный юноша.

— Обычно у волколаков дар раньше просыпается. У кого в тринадцать, у кого в пятнадцать лет.

— Бывает и позже, Сергей Иванович. — Шаховская вдруг подала голос, не отрываясь от бинта. — Известны случаи, когда первое обращение, причем неполное, случалось и в двадцать четыре года.

— Вот именно что случаи. Это же старшая, княжеская кровь, а не кисель. — Полоцкий нахмурился, но тут же смолк, и продолжил уже не так уверенно: — Хотя, если мать не волколак, а человек… Может такое быть, пожалуй.

— Версия. Не хуже прочих, — кивнул я. — А если разобраться, пока вообще единственная.

Полоцкий оторвался от стены и принялся мерить шагами комнату. Три в одну сторону, три в другую — развернуться негде, не кабинет. Шаховская проводила его взглядом, но промолчала.

— Князь вообще мог не знать, что у него родился сын. Или знал, но… — Полоцкий задумчиво потер подбородок. — Поговаривают, его сиятельство в твои годы изрядным ловеласом был. Да и потом…

— Сами видите, Сергей Иванович. Волколаки на Апрашке — раз. — Я загнул палец. — Мы думали, чего они там бродят? А оказалось — сами щенка ищут. Сегодня — то же самое. — Загнул второй. — Разве может быть, чтобы собственный сын от князя удрал?

— Не должно бы. Хотя я уже и такому не удивлюсь.

— Ну, я бы тоже не удивился, — усмехнулся я. — Только не сходится. Если Долгоруков знал, кого ищет — с чего ему в училище лезть? Особенно если мать Виктора еще третьего дня домой увезла. От нее бы забрал, с Черной речки — и дело с концом.

— Как у тебя гладко все выходит, Петр Алексеевич. — В голосе Полоцкого вдруг прорезалась то ли зависть, то ли досада — что сам не догадался. — Только объясни — чего князь вообще так суетился? Пришел бы завтра, сунул сторожу рубль, воспитателю десятку — и все бы разузнал. Вряд ли Ершов такому важному гостю отказал. Выложил бы как на духу… Непонятно.

Я краем глаза видел, что Шаховская слушает. Бинтовать давно закончила, стояла чуть в стороне, сложив руки — и глаза те самые, с искорками. Внимательные. Я бы даже сказал — заинтересованные. И мне вдруг захотелось — по-мальчишески, по-глупому совсем — показать, что я тут не просто оборванец с дыркой в боку, а что-то соображаю. Не хуже его высокородия, а может, и получше.

Дурацкая мысль, ясное дело — но попробуй тут не распуши хвост, когда целая княжна так смотрит.

— А вот и нет, Сергей Иванович. Тут как раз все понятно. Мы с его зубастой гвардией аккурат перед этим закусились. До драки, слава богу, не дошло, но срисовать они нас срисовали. А там уже и догадаться, куда идем, несложно.

— Проследили, значит, — вздохнул Полоцкий. — Доложили его сиятельству, он, видимо, и сам неподалеку был…

— Так точно. И подумал, что мы вот-вот его чадо за хвост поймаем. Ну и побежал выручать. — Я задумался. — Уж не знаю, как он думал искать — то ли по запаху, то ли еще как.

— Да тут знать нечего. — Полоцкий махнул рукой. — Мы свое наследство всегда учуем. Потому и знал его сиятельство. Раньше нас знал, что не дикий волколак в городе гуляет, а его родной сын.

— Знал. А теперь-то мы побольше знаем. Имя матери есть. Адрес тоже. Только спешить надо, пока…

Последние мои слова заглушил топот ног. Дверь скрипнула, и в щель показалась знакомая бесстыжая морда. Тришка влетел в комнату так, будто от его расторопности зависела судьба Российской империи. И тут же метнулся к Полоцкому и сунул ему в руку сложенную вчетверо бумажку. Потом взглянул на меня одним глазом, шумно выдохнул — и засеменил к Шаховской.

— Дай копеечку!

— А ну кыш отсюда! — Ее сиятельство нахмурилась и взяла ножницы со стола. — Или уши отрежу!

— Нельзя уши! — Тришка прижал свои лопухи обеими лапами и попятился в сторону двери. — Простите, вашсиятство!

Мы переглянулись с Шаховской — и оба невольно улыбнулись.

А вот Полоцкий не улыбался.