Сыскарь с того света - Валерий Пылаев

Не военный точно — выправка не та. Министр? Кто-то из придворных чинов? Из благотворителей? Нет, тоже мимо.

Пальто с высоким воротником, темное — черное или темно-серое, в ночи не разберешь — но ткань даже на глаз дорогущая. Сорочка под сюртуком — белая полоска над глухим воротом. Галстука я не увидел, но он наверняка тоже имелся, как положено. На правой руке перстень — камень поймал свет и тускло блеснул цветом бычьей крови.

Единственное украшение. Долгоруков — тот стоял как на параде: мундир, ордена, эполеты, пышные усы. Этот же ничего не показывал, и положение скорее угадывалось, чем блестело золотом.

Я бы прошел мимо на улице и не обернулся.

И все же было в ночном госте что-то странное. Не страшное, не опасное даже само по себе — именно необычное. Неправильное, от чего хотелось отступить на пару шагов и то ли отвести взгляд, то ли наоборот — рассмотреть, чтобы уж точно сообразить, в чем тут дело.

Я выбрал второе — и наконец увидел.

Грудь старика не двигалась. Совсем. Пальто сидело на нем как на манекене в витрине. Я даже не сразу понял, что именно вижу, потому что разум упрямо отказывался цепляться, будто нарочно дорисовывая привычную картину.

Апрель, ночь, воздух сырой, и от нас с Полоцким пар валил облаком — каждый выдох белел дымкой в свете фонаря.

А от старика — ничего.

И на этом странности не заканчивались. От фонарных столбов через мостовую тянулись тени. Были они и у кленов, и у Полоцкого — длинная, уходящая назад под арку ворот. Моя, надо думать, тоже никуда не делась.

У старика же тени не было. Со всех сторон полумрак под его ногами сгущался одинаково, будто даже свет — ну, или что от него еще осталось — почему-то не замечал необычного гостя.

И вроде бы ерунда. Мало ли что померещится ночью, мало ли кто как стоит. Но когда все странности начали складываться — одна к другой, к третьей — где-то внутри вдруг знакомым голосом заныло чутье сыскаря. То самое, без которого рано или поздно непременно получишь или пулю в подворотне, или нож между лопаток.

И сейчас чутье говорило: уходи. Развернись и уходи, дурак, пока цел.

— Александр Людвигович.

Полоцкий чуть склонил голову. Так здороваются не с врагом и не с другом. А с кем-то, кого знаешь давно — и с кем лучше не шутить. Меня его высокородие не представил. Старик перевел взгляд сам. Смотрел без враждебности, без особого любопытства даже — но пристально. Будто оценивал, как оценивают вещь на аукционе, не решив еще, стоит ли поднимать карточку.

И пока разглядывал — ни разу не моргнул. Целую минуту, а как бы и не больше. Я специально следил украдкой, чтобы не пропустить, но так и не дождался.

Сразу понятно — особый гражданин. И до того основательный и серьезный, что мне вдруг отчаянно захотелось ляпнуть что-нибудь этакое. Какую угодно глупость, лишь бы не стоять вот так, слушая гробовую тишину.

Вот только ляпнуть не вышло — язык будто к небу приморозило.

Старик заговорил первым. Не торопясь — ему, похоже, вообще некуда было торопиться. Ни сейчас, ни завтра, ни через сто лет.

— Я подал бумагу Владимиру Федоровичу. Сегодня утром, через канцелярию. Полагаю, вы уже осведомлены.

Полоцкий кивнул — в словах, видимо, здесь никто не нуждался.

— Как мы оба понимаем, это — лишь формальность. — Старик чуть склонил голову, будто извиняясь за что-то. Впрочем, не в полной мере искренне. — Поэтому я и решил навестить вас лично.

Действительно, странный господин пришел к Полоцкому. И не в кабинет, как Долгоруков, а сюда, к воротам, да еще и ночью, хоть его дело будто бы и не требовало особой срочности.

В знак уважения? Или тут что-то другое?

— Я ценю это, Александр Людвигович, — сказал Полоцкий.

Тихо, ровно — ни намека на ту едва заметную насмешку, с которой его высокородие разговаривал и с волчьим старостой, и даже с князем. Видимо, этот гость оказался куда важнее их обоих.

Старик ответил не сразу. Не тянул, не разводил театральщину — просто не торопился. Молчал, и тишина вокруг него была такой же неправильной, как все остальное. Густой, вязкой, без дыхания и шороха одежды, без тех мелких звуков, которые человек производит, даже когда стоит на месте.

— Четыре смерти, — произнес он наконец. — На нашей земле, с зимы. И теперь волки бродят по Фонтанке, будто у себя дома. Вы знаете, что мы ждали, Сергей Иванович. И вы знаете, чего это ожидание может стоить.

Полоцкий снова предпочел отмолчаться. Решил оставить возражения при себе, если имелись. Хотя — откуда бы им взяться? Даже я почувствовал, что старик не жаловался, не упрекал в чем-либо Контору или кого-то лично — просто сообщил и так уже известный всем факт.

— Мы ждали, Сергей Иванович, — повторил он. — Но больше ждать не собираемся.

Всего несколько слов. В них не было и тени угрозы, как не было ее и в голосе, но почему-то прозвучало все это куда убедительнее сердитого рычания волколака, уже готового сменить человеческое тело на звериное. Старик, пожалуй, даже не предупреждал — просто сообщил о том, что непременно случится.

— У вас есть сутки, — продолжил он. — Завтра ночью мы возьмем дело в свои руки.

— Двое суток. — тихо сказал Полоцкий. — Не стоит портить людям воскресенье.

Чем-то все это напоминало беседу у волчьего старосты. С той только разницей, что его высокородие не торговался и тем более не выпрашивал. Скорее просто пытался найти разумный ход в шахматной партии, которую оба игрока хотят закончить без опрокинутой доски.

Старик улыбнулся. Первое живое движение на этом лице — но от него стало еще хуже. Видимо, оттого, что шевелились лишь губы, а глаза так и остались неподвижными, застывшими, будто у покойника.

— Для нас воскресенье ничего не значит, Сергей Иванович. И для вас, полагаю, тоже.

— Для города значит, — тихо ответил Полоцкий. — Неужели этого не достаточно?

Эти двое понимали друг друга без лишних слов. И я мог только догадываться, сколько раз уже им приходилось вести подобные разговоры, и когда все это началось. Может, десять лет назад, может, сто.

А может, еще раньше.

— К сожалению, нет, Сергей Иванович. Уже нет. Даже при всем нашем уважении к государю, Владимиру Федоровичу и к вам лично. — Старик покачал головой. Медленно,