Сыскарь с того света - Валерий Пылаев

скромность, а госпожа Голованова явно была женщина верующая — икон в доме набралась как бы не целая дюжина. В каждой комнате, и не по одной. В красном углу — старая, потемневшая, в серебряном окладе, и еще три поменьше. На стене в спальне — две. На кухне у печи — совсем простая, бумажная, в деревянной рамке.

Молитвенник на столе, с закладкой посередине — его, судя по потертости корешка, в этом доме читали каждый день.

— Набожная сударыня. — Я взял керосинку с печи и развернулся. — То ли с детства приучили, то ли грехи замаливает. Знать бы только — свои или сына.

Полоцкий не ответил. Я видел, как он открыл шкафчик, достал что-то — кажется, склянку с темной жидкостью. Повертел в руках, потом открутил крышку и поднес к носу. Видимо, содержимое его высокородию не понравилось — сморщился, будто лимон укусил.

Оно и понятно — несло от этой гадости так, что я с пяти шагов почуял. И это человеческим носом, не звериным. Горький, земляной запах, и не из аптеки. Да и у бабок на Сенной травы по большей части известные: ромашка, шиповник, липовый цвет. Или мята какая-нибудь. А эта дрянь… не разобрать. Но если Голованова на ней самогонку настаивала — я бы даже пробовать не стал.

Здоровье дороже.

— Я наверх, — негромко бросил я.

Лестница скрипнула под ногой, и через несколько мгновений огонек керосинки осветил комнату на втором этаже. Такую же аккуратную и чистую, как остальные — мать следила и здесь. Стол у окна, чернильница, перо. Рядом — стопка учебников. Судя по тому, как ровно и аккуратно лежали, не трогали их уже давно. Учеба Виктора интересовала поскольку-постольку.

А вот книги иного рода он, похоже, любил. Жюль Верн — сразу несколько томов, зачитанных до рыхлости, обнаружились на тумбочке у кровати. «Дети капитана Гранта», «Двадцать тысяч лье». Как и любой юноша в таком возрасте, Виктор мечтал о приключениях.

И получил — правда, совсем не те, что ему грезились.

Сделав еще пару шагов, я заметил фотографию на стене. На ней была запечатлена женщина — полная, хорошо одетая и миловидная. Может, не редкой красоты, но из тех, на кого я бы, пожалуй, оглянулся.

— А у князя-то губа не дура… — пробормотал я себе под нос, поднося керосинку поближе.

Рядом с женщиной стоял подросток лет двенадцати-четырнадцати. В форме, явно той самой, что носили в Петровском коммерческом. Серьезный — позировать, надо думать, пришлось долго. Черты лица крупные, породистые. Не знаю, сколько лет назад сделали фотографию, сходство виделось уже тогда.

Даже странно пожалуй, что никто раньше не подумал. То ли дело было в освещении, то ли я искал то, что хотел найти — мальчишка казался уменьшенной и изрядно помолодевшей копией его сиятельства князя Долгорукова.

Внешне. А внутри…

Как я ни старался, почему-то не выходило поверить, что вот этот юный любитель приключенческой литературы через несколько лет превратится в тварь, способную загрызть человека. Случалось мне обыскивать апартаменты душегубов, и не раз — и они выглядели иначе. А здесь все обычное — и книжки, и кровать, и занавески на окнах. И сам хозяин обычный — во всяком случае, пока на небо не выкатится полная луна.

Вот только запах…

Я поставил керосинку на стол и огляделся. Пучки сушеных трав обнаружились сразу в нескольких местах: на подоконнике, у двери и над кроватью. Мелкие синие цветки и похожие на растопыренную пятерню листья на длинных стеблях. Это они и пахли — примерно как дрянь из шкафа на кухне, разве что чуть послабее.

Лестница негромко скрипнула, и Полоцкий появился в дверном проеме. Огляделся — взгляд прошелся по столу, по учебникам, задержался на фотографии — и двинулся дальше. К пучкам травы, развешанным у кровати.

— Что это такое, Сергей Иванович? — поинтересовался я. — Знаете?

Полоцкий приблизился, снял один и поднес к лицу. Замер на мгновение, потом его пальцы чуть сжались, стебли хрустнули, и мелкие синие лепестки посыпались на пол.

— Мать лечить пыталась? — Я бросил наугад. — Только знала ли — от чего?

— Это не болезнь, Петр Алексеевич. — Полоцкий поморщился. — Так что… не лечится.

Ну да. Не болезнь — кровь. Наследство от папеньки-князя, которому хватило одной ночи с купчихой бог знает сколько лет назад, чтобы наградить сына на всю жизнь. Не фамилией, не титулом, не богатством — другим.

То ли даром, то ли проклятьем — и от него так просто не избавишься.

— Волчий корень. Он зверя давит. Иногда помогает, конечно. Но ненадолго. — Полоцкий бросил сушеную траву на пол и вытер пальцы о сюртук. — И опасно — если перестараться, насовсем уснет.

— Зверь?

— И зверь тоже.

Я еще раз окинул взглядом комнату. Света от керосинки было маловато, но все же достаточно, чтобы понять — волчий корень здесь развешивали не как попало, а с расчетом. Кто-то побывал в доме. А может, просто объяснил несчастной госпоже Головановой, что следует делать, если у единственного и горячо любимого сына вдруг обозначились странные… наклонности.

Кто-то, кто знает о волколаках куда больше любого врача или провизора из аптеки.

— Откуда она такую траву взяла? — Я забрал керосинку со стола. — Не сама же догадалась — тут специальный человек нужен.

— Верно мыслишь, Петр Алексеевич, — кивнул Полоцкий. — Сама не могла. Знахарь подсказал. Или колдунья.

Я даже спрашивать не стал. И так понятно — существуют. Вместе с вампирами, домовыми, чертями и прочими особыми гражданами. Пора бы уже, наверное, привыкнуть.

— Значит, спрашивала у людей. Кто-то одно сказал, кто-то другое. А там уж и отыскала того, кто сообразил, что с Виктором не так. — Я свободной рукой поскреб подбородок. — А много в столице этих знахарей?

— Откуда мне знать? — Полоцкий пожал плечами. — Они ж люди по большей части, не особые граждане. У кого сила есть, а кто так — просто народ дурит. За каждым не уследишь.

— Значит, надо искать тех, кто не дурит. Про волчий корень не всякий знает — это точно. А если знает — получается, и про волколаков ему известно… Ну, или ей — если колдунья. — Я еще раз взглянул на траву, развешанную над кроватью. — А если у Михаила Ивановича спросить? Который трактир у Апрашки держит?

Полоцкий молчал. Видимо, тоже пытался сообразить, что же нам делать теперь, когда в доме не оказалось ни самого Виктора, ни его матери, ни даже прислуги, которая могла бы подсказать, где их искать.

И, судя по тоске на физиономии, сообразить у его высокородия никак не получалось.

— Ну