Сыскарь с того света - Валерий Пылаев

как бешеный, и я мог разве что догадываться, кто из господ волколаков сейчас отчаянно желает выпустить мне кишки. Может быть — оба. Глаза Долгорукова на мгновение полыхнули желтым, и Полоцкий, надо сказать, выглядел ничуть не добрее.

В кабинете вдруг стало так тихо, что я услышал, как за шкафом копошится Тришка — его, видимо, тоже проняло по самое не хочу. Долгоруков перевел взгляд с меня на Полоцкого. Медленно, будто не голову, а полковую пушку разворачивал.

— Должен заметить, у молодого человека весьма богатое воображение, Сергей Иванович.

— Возможно, — ответил тот. И, подумав, добавил: — И все же его мысль не лишена…

— Я не стану это обсуждать. — Голос Долгорукова изменился. Вежливость осталась, однако всякое сожаление исчезло, словно и не было. — Я готов нести ответственность за случившееся в рамках регламента. Все, что выходит за эти рамки — внутреннее дело рода.

Уходил его сиятельство куда менее вальяжно, чем пришел. Крутанулся на каблуках, будто на плацу, отчеканил пару шагов в сторону двери и уже там развернулся, взявшись за ручку.

— А вам же, Петр Алексеевич, — тихо проговорил он, — я настоятельно рекомендую не болтать лишнего.

Где-то через полминуты шаги Долгорукова стихли в коридоре. И я уже приготовился получить по первое число. Возможно, даже услышать, как Полоцкий орет — а в том, что он это умеет, и еще как, сомневаться не приходилось. Количество оружия на стенах кабинета явно намекало, что его хозяину не раз и не два приходилось перекрикивать артиллерийскую канонаду.

— И что же это сейчас было, Петр Алексеевич? — поинтересовался Полоцкий.

Не зло. Без холода даже — скорее с любопытством. Будто и правда хотел узнать перед тем, как сожрать меня с потрохами.

Может, и не фигурально выражаясь.

— Ну… Зато теперь мы точно знаем, что не ошиблись. — Я пожал плечами. И, хоть и обстановка нисколько не располагала — все же не смог сдержать улыбку. — Вы рожу его видели, Сергей Иванович?

Полоцкий посмотрел на меня, прищурившись, потом протяжно вздохнул — и поднялся с дивана.

— Не стоило так делать, — сказал он наконец.

И больше ничего не добавил. Однако перед тем, как мы вышли из кабинета, я все-таки успел увидеть в его глазах совсем другое — то, что нельзя говорить вслух. Не одобрение, конечно — одобрять подобное поведение не полагалось ни в коем случае.

Но его высокородие явно нисколько не жалел о том, что я одним словом сумел — пусть и всего на мгновение — стянуть с главы волчьего рода маску, под которой прятался зверь.

По коридору мы шагали уже без разговоров. И так же молча спустились по лестнице и вышли обратно во двор — туда, где дожидалась коляска. Тойво сидел на козлах — не спал, просто ждал, сложив на коленях огромные ручищи. Лошадь тоже будто бы успела задремать, но стоило нам приблизиться — тут же встрепенулась и покосилась глазом в нашу сторону. Видимо, почуяла волколака, хоть и давно уже должна была привыкнуть к хозяину.

— Ну ладно, Петр Алексеевич. Теперь поедем…

Полоцкий перебросил трость в левую руку, потянулся к дверце — и вдруг замер. Обернулся, чуть склонил голову набок, и его ноздри раздулись, с шумом втягивая воздух. Я уже видел такое раньше, когда его высокородие почуял волколаков на Петербургской стороне. Правда, тогда лицо было другое. А сейчас…

Сейчас Полоцкий выглядел так, будто по нашу душу явилась не дюжина зубастых господ, а целая рота — по меньшей мере.

— Сергей Иванович, что такое? — тихо спросил я. Рука сама потянулась к поясу, но ничего не нашла — «кольт» вместе с кинжалом остался в коляске. — Опять волки?

— Не волки, Петр Алексеевич. Хуже.

Глава 21

Трость не стучала — Полоцкий нес на весу. Шагал быстро, и не обратно к лестнице, ведущей в замок, как я подумал вначале, а в сторону ворот. Будто решил прогуляться пешком, напрочь забыв про коляску. Я двинул следом. Спрашивать было бесполезно — его высокородие сейчас явно беспокоило дело посерьезнее моего любопытства.

За спиной тихо всхрапнула лошадь. Ей, видимо, тоже что-то не нравилось. И до такой степени, что даже Тойво не сумел успокоить.

Полоцкий прошагал через внутренние ворота и направился к тем, что выходили на Замковую. Уже чуть помедленее, но все же с куда большей поспешностью, чем ходил обычно. Будто что-то тянуло его туда, в полумрак снаружи, кое-как разбавленный светом фонарей.

Почему-то казалось, что их стало чуть ли не вдвое меньше. Да и те, что не потухли, горели тускло, словно в тумане, хотя никакого тумана не было. Темнота между пятнами света сгустилась так, что в ней почти спрятались голые клены, уходящие ровным строем в сторону Инженерной.

И только памятник Петру Великому — моему царственному тезке — все так же возвышался на фоне ночного неба черной громадиной.

Дойдя до ворот, Полоцкий остановился, ткнув тростью в мостовую, и застыл лицом к темноте. Будто ждал кого-то… или чего-то — и ждать это полагалось именно здесь, не переступая невидимую черту, что отделяла замок от города снаружи.

Города, который я почему-то перестал узнавать, хоть и знал эту его часть не хуже, чем собственные апартаменты на Казначейской. Даже тишина вдруг стала другая. Не та, к которой привыкаешь на ночных улицах — когда где-то катит извозчик, где-то лает собака или хлопает дверь. Ветер шевелил ветви кленов, однако шума я не слышал, и даже вода в Фонтанке, казалось, перестала плескать. Будто в уши ваты набили.

А потом из темноты раздался голос.

— Доброй ночи, судари. Чудесная сегодня погода, не так ли?

Невысокий старик стоял в нескольких шагах от ворот. Не в свете фонаря и не в тени — между, на границе, где одно переходит в другое. Только что перед Полоцким никого не было — и вдруг появился. Он не подошел с улицы, не прятался за углом. Даже не появился из темноты сам по себе — скорее и прежде был здесь.

И только сейчас решил, что нам дозволено его увидеть.

Первое, что я отметил — по-сыскарски, привычно, как отмечаешь рост и сложение, еще не зная толком, за что цепляешься — ничего страшного в нем не было. Вообще. Обычный пожилой господин из той категории, что ездят в собственном экипаже и по большим праздникам жертвуют на богоугодные заведения.

Лет семидесяти, может, чуть меньше. Наружности совершенно непривлекательной, однако, пожалуй, не лишенной определенного благородства. Залысины, седые баки. Лоб высокий, нос крупный — и что-то