Сыскарь с того света - Валерий Пылаев

Хронометр в кармане лежал спокойно, но я все равно то и дело оборачивался — по привычке. На Гороховой быстро учишься чуять взгляд из-за угла, даже когда никакого взгляда еще нет. Вот я и чуял, сам не зная что, и продолжал высматривать в темноте крадущиеся тени.

То ли человеческие, то ли не совсем. Долгоруков мог идти по следу. Мог послать кого-нибудь из своих. Мог просто знать уже, куда мы едем — и ждать.

Фонарь мелькнул слева — наверное, последний на дороге, и в его красновато-желтом свете я увидел человека.

Старика — седого, невысокого и худого, будто высохшего чуть ли не до скелета. В сюртуке старомодного кроя. Такие носили лет тридцать назад, а то и больше. В руке саквояж. Вроде небольшой, но тяжелый на вид, будто набит камнями.

И попробуй пойми, откуда старик тут взялся — приличному человеку, да еще и таких лет, ночью у Черной речки делать нечего. Но он все же был здесь. Стоял неподвижно у самого фонарного столба и провожал коляску взглядом. Не окликнул, не взмахнул рукой — просто смотрел.

— Сергей Иванович, — позвал я негромко. — Вон там. Видите?

Полоцкий открыл глаза. Повернул голову, выискивая глазами единственное пятно света вокруг… И только его и нашел.

Пустая дорога. Фонарь. Забор, темнота за ним — больше ничего.

— Что такое, Петр Алексеевич?

— Человек стоял. — Я тряхнул головой. — Старик с саквояжем, прямо у столба под фонарем.

Полоцкий даже взглянул еще раз — внимательно, прищуриваясь и едва слышно втягивая носом воздух, будто мог таким образом почуять то, что не видно глазу.

Вот только — не почуял.

— Нет там никого, Петр Алексеевич, — вздохнул он. — Померещилось.

Я даже спорить не стал — все равно не докажешь.

Черная речка ночью — не город. Разве что днем, может, и сошло бы за окраину: заборы вдоль дороги, калитки, где-то огород, где-то палисадник. Местность обжитая, но не густо — дома стояли вразброс. Не стенка к стенке, как перед мостом, а с промежутками.

А между ними — темнота. Кусты и деревья, за которыми едва виднелись очертания крыш. Не деревня, пожалуй — но уже и не столица. В такой час ни одного огонька, и вокруг тишина — только собаки перебрехивались в соседних дворах.

И светили глазами с чьего-то забора три угловатых маленьких фигурки. Я поначалу принял их за сов, но потом шиши расправили уши, козырнули вразнобой, завидев нас — и один за другим свалились вниз и умчались прочь, едва слышно шелестя прошлогодней травой.

Их служба тут закончилась — а вот наша только начиналась.

— Который? — спросил я, вглядываясь в темноту.

— По левой стороне. Свой дом, с забором, два этажа. — Полоцкий повернул голову и прищурился. — Вот этот, с петухом.

Видимо, глаза уже привыкли, и флюгер на фоне неба я различил без труда. Похоже, нашли: дом не самый богатый, и построен не вчера, зато ухоженный, хозяйский. Второй этаж над забором, три окна по фасаду. Все, ясное дело, темные — порядочным людям в такое время давно уже спать положено.

Тойво натянул вожжи, лошадь тихо фыркнула, и коляска остановилась. Полоцкий выбрался первым. Постоял, прислушиваясь, потом шагнул к калитке и стукнул тростью. Три раза, не в полную силу, но так, чтобы внутри заметили.

Ничего. Ни шагов, ни скрипа. Собаки в соседнем дворе — и те почему-то притихли.

— Опоздали мы с тобой, Петр Алексеевич. Давно ушла хозяйка, засветло еще. — негромко сказал Полоцкий. И снова втянул носом воздух. — И сына, похоже, увезла. Не сегодня даже… раньше.

Я едва сдержался, чтобы не выругаться. Купчиха, дай ей бог здоровья, снова утащила свое чадо буквально из-под носа. И у нас, и у Долгорукова с целой стаей волколаков. Будто почуяла, что дома оставаться нельзя — и исчезла, сбежала.

Знать бы теперь — куда. Если его высокородие унюхал верно, полдня у нее точно было.

— А прислуга?

Я потянул калитку — и она вдруг открылась мне навстречу. Тихо, даже не скрипнув. Будто приглашала войти.

— Сам-то как думаешь, Петр Алексеевич? — Полоцкий едва слышно усмехнулся. — Отпустила, наверное. Знала уже, что гости пожалуют.

Во дворе было, пожалуй, еще темнее, чем на улице, однако я без особого труда разглядел окна, крыльцо в три ступени и дверь под навесом.

— Заперто. — Полоцкий на всякий случай еще раз дернул ручку. — Не дело это, конечно, но раз уж пришли, надо бы дом осмотреть… Ломать будем?

Я поднялся, присел и провел пальцами по скважине. Замок обычный, сувальдный — такие знающие люди щелкали за минуту, было бы чем ковырнуть.

— Отмычка нужна, Сергей Иванович. — Я поднял голову. — Гвоздь какой-нибудь подойдет.

— Из забора?

— Нет, слишком толстый. — Я огляделся по сторонам. — А вот которыми наличники прибиты — в самый раз.

Тойво даже спрашивать не стал. Шагнул к ближайшему окну, взялся двумя пальцами — и дерево хрустнуло, ломаясь. Гвоздь лег мне в ладонь — чуть теплый и будто нарочно изогнутый как надо.

Я достал кинжал. Грузинская работа, серебро и сталь. Триста лет благородному оружию — и вот до чего дослужилось. Его явно когда-то ковали совсем не для того, чтобы вскрывать замки, но и с таким делом клинок справился ничуть не хуже самого обычного засапожного ножа.

Полминуты возни в скважине острием и гвоздем — и замок с тихим щелчком повернулся.

— Однако, — хмыкнул Полоцкий. — Интересные у тебя таланты, Петр Алексеевич. Тоже на Гороховой научился?

— Никак нет. Что-то сам, а что-то добрые люди показали.

— Добрые?..

Дверь открылась, и из дома пахнуло еще не успевшим застояться теплым воздухом. Пахло кухней, остывшей печью, и под этим, глубже — еще чем-то, горьковатым и незнакомым.

Керосинка с закопченным стеклом нашлась в сенях. Я чиркнул спичкой, прикрутил фитиль, и по стенам поползли тени. Одна — огромная, угловатая — чуть шевельнулась и замерла на месте. Тойво, хоть и был особым гражданином, оказался еще и порядочным. Так что затея лазать по чужому жилищу без ведома хозяйки ему, видимо, не понравилась.

Дом оказался невелик: две комнаты внизу, кухня с огромной печью, за ней — лестница на второй этаж. Везде чисто, прибрано — ни пылинки на подоконниках, половицы вымыты, салфетки на комоде белые и накрахмаленные. Добротная мебель, кое-что не новое, но крепкое. Не богато, пожалуй — на вид средний достаток, без размаха и без нужды. Хозяйка то ли не могла похвастать капиталами, то ли предпочитала не выставлять их напоказ.

И я бы скорее подумал второе. Порядочному христианину положена