Сыскарь с того света - Валерий Пылаев

Папенька в судьбе сына, видимо, не участвовал с той самой ночи бог знает сколько лет назад.

— Он же не в уме совсем был. — Лушка будто нарочно продолжила мою мысль. — Не знал, что делает — и не помнил. Боялся, потому матери поначалу и не рассказывал.

Не рассказывал… Впрочем, кто бы на месте Виктора поступил иначе? Случись мне проснуться где-нибудь на окраине в грязных лохмотьях и с засохшей чужой кровью под ногтями — об этом, пожалуй, не узнала бы ни одна живая душа. Скорее бы уж я списал подобное на лишнюю рюмку в кабаке — и до следующего полнолуния жил, как прежде.

— Потом, значит, рассказал. Она тебя нашла. — Полоцкий обеими руками оперся на трость и чуть подался вперед. — А дальше что?

— Ну, тут одно средство всего. — Лушка поморщилась. — И то — не помочь, а так…

— Волчий корень? — догадался я.

— Он самый, благородие. — Лушка крутанула кружку на столе — медленно, одним пальцем. — Отвар я сделала, в комнате траву развесила. Слова нужные сказала. А дальше сам понимаешь — только молиться.

Колдунья — и молиться. Я покосился на Полоцкого. Но тот не изменился в лице, и вообще никакого удивления не выказал — выходит, и такое тоже бывает. Лушка, может, истово и не веровала, однако с темными силами дружбы явно не водила.

Добрая колдунья — так, что ли, получается?

— А Виктор? — снова подал голос Полоцкий. — Он сам — знал, что оборачивается?

— Нет, ваше высокородие. — Лушка выпрямилась. — Вот вам крест — не знал! И мать говорить не велела. Хотя как по мне — зря. Все равно ведь догадается. А знал бы, может…

Полоцкий махнул рукой — чего уж теперь. Что было, то было, исправить прошлое мы не смогли бы при всем желании.

— Да уж. — Я взял чайник и подлил в обе кружки на столе. — Марья Васильевна женщина добрая, но ума, похоже, не великого. И домой забирать его надо было до полнолуния, а не три дня назад.

— Надо было. — Лушка убрала за ухо рыжую прядь. — Но может, боялась, может, сам не поехал. Или на травы мои понадеялась. Попробуй тут пойми — мы с тех пор и не виделись.

— Почему это?

— Да ни к чему это, благородие. Я свое сделала — а дальше сами пусть думают. В чужую семью лезть — всегда виноватой будешь.

— И все, получается? — Я подался вперед. — Только травы для купчихи сварила? Или еще чего рассказывала?

— Ну, объяснила, что к чему. Кто такой ее сын, и чем оно обычно заканчивается. И первым делом отца найти посоветовала. Сама Марья Васильевна обычная, человеческого роду, — пояснила Лушка. — Значит, у Виктора от родителя дар.

— А чего сразу не сказала, кого искать? — Полоцкий едва слышно усмехнулся. — Сообразила ведь, что он княжеский побочный сын.

— Потом уже сообразила. — Лушка фыркнула. — Когда волки с Петербургской стороны весь город вверх дном перевернули. Да и мало ли с кем Марья Васильевна в мои годы по ночам гуляла. Может, сама уже не помнит, а я ее к князю отправлю.

— Значит, две недели назад. — Я потер переносицу. — И что ты про этого самого Виктора можешь сказать?

— Да чего тут скажешь? Мальчишка еще совсем, девятнадцать лет от роду только исполнилось. Добрый, обходительный. Мать любит — это видно. — Лушка помолчала. Потом глянула на меня — и в глазах мелькнуло что-то теплое. Или лукавое. Или и то, и другое. — И хорошенький, высокий такой, плечистый. На тебя чем-то похож, благородие.

— Похож. — Я усмехнулся. — Только не на меня, пожалуй.

На этот раз Лушка даже не ответила. Поняла, конечно же — только вслух говорить не стала. И на несколько мгновений в комнате вдруг стало так тихо, что я услышал негромкое ворчание — будто где-то за стенкой мурчал котяра размером примерно с корову.

Но нет — странный звук исходил от Тойво. И для особого гражданина такой стати и роста храпел он, пожалуй, не так уж и громко.

— Значит, и тут тоже — тупик. И у купчихи дома пусто. — Я облокотился на стол и подпер голову рукой. — Лавку ее, полагаю, тоже проверили?

— Ну ты уж меня совсем-то за дурака не держи. — Полоцкий поморщился. — Еще с вечера шиш приставлен.

— Ясно. Пропали, значит. И попробуй найди их теперь.

И снова тишина. Только где-то на Казначейской по мостовой простучали колеса. Неспешно и ровно, будто отсчитывая мгновения от оставшейся нам половины суток. Я снова взглянул на Лушку. Она нахмурилась, потом поджала губы, шумно выдохнула через нос — и вдруг тряхнула рыжей гривой.

— Можно найти, благородие. Я ж на Виктора заговор читала — мы с ним теперь связаны. Если в городе еще, пожалуй, почую. Есть один способ.

Голос ее звучал негромко, но в нем вдруг появилась такая твердость, какой я не слышал, пожалуй, и у Полоцкого. Словно Лушка никак не могла решиться сказать, а теперь вот решилась. Как в ледяную воду прыгнула — без страха, головой вперед.

— Ну… Выходит, на тебя одна надежда, Лукерья Павловна. Сумеешь?

— Да откуда ж я знаю, благородие? — Лушка сердито дернула плечом. — У тебя карта имеется?

Карта нашлась в столе — суворинский план, сложенный вчетверо. Такой у каждого сыскаря дома есть, а этот лежал уже третий год, наверное. Бумага пестрила карандашными пометками, кое-где протерлась чуть ли не до сквозных дыр, да и в целом выглядела так, что ее давно уже стоило сменить на новую — однако Лушка привередничать не стала.

Поднялась, помогла расстелить, придавила угол кружкой, потом пригладила, чтобы не топорщилось. Пальцы прошлись по бумаге бережно, будто по живому. На секунду задержались у Фонтанки, скользнули к Обводному — и я вдруг поймал себя на том, что смотрю не на карту, а на руки.

Изящные, маленькие, как у знатной госпожи — хоть сама и не дворянского сословия.

— Свечу поближе, — сказала Лушка, не поднимая глаз.

Я пододвинул. Пламя качнулось и снова замерло, а за ним замерли и тени на стене у окна. Лушка достала из складок платья и положила на стол камешек на тонкой ниточке. Не драгоценный, не красивый даже — самый обычный речной голыш, обкатанный водой до тусклого блеска и перевязанный крест-накрест. Потом в ее пальцах появился пучок сухой травы.

Волчий корень. Тот самый горький земляной запах, что стоял в доме у купчихи. Я узнал его раньше, чем разглядел.

Лушка поднесла пучок к свече, огонек схватился за сухие стебли, и по комнате поползла