Сыскарь с того света - Валерий Пылаев

— Давай-ка к коляске. Обожди пока. — Я повернулся к Тойво. — Незачем госпожу купчиху пугать раньше времени — а ты у нас мужчина видный.

Я толкнул дверь — не заперто, даже не на щеколде. Над притолокой звякнул колокольчик, и в нос тут же ударил запах чая. Крепкий, но не слишком, будто его лишь хранили здесь в мешках или коробках, а не торговали на вес.

Впрочем, так оно наверняка и было — последние день-два, если не больше. Полки вдоль стен стояли полупустые, весы зачем-то спустили с прилавка на пол, а счеты уже успели покрыться пылью и сиротливо поблескивали костяшками в свете керосиновой лампы. Которая горела едва ли вполсилы — явно не для покупателей, а для самой хозяйки.

Когда она обернулась на колокольчик, я не сразу узнал лицо. На карточке в доме за Черной речкой Голованова выглядела на тридцать с небольшим, а сейчас, пожалуй, на вид годилась мне в матери. Будто с дня, когда в ателье сделали снимок, прошло не положенные пять-шесть лет, а как бы не втрое больше.

Когда-то полное лицо похудело и осунулось, под глазами залегли тени, а от красоты, которая однажды пленила, хоть и не ненадолго, сиятельного князя Долгорукова, остались лишь воспоминания.

— Нынче не торгуем, сударь. — Голованова даже не подняла глаз. — Приходите завтра.

— А я не за сахаром к вам, Марья Васильевна.

По имени ее здесь наверняка называли многие. И приказчики, и покупатели — из тех, кто заглядывал не раз в месяц. И какая-нибудь местная голытьба, охочая до милостыни или остатков товара, который не годится на продажу. Но, видимо, я не походил ни на кого из них, и стоило мне подойти поближе к свету, Голованова занервничала. Дернулась, отступила на шаг — и тут же, опомнившись, вернулась и смахнула с прилавка какую-то бумагу. И даже покосилась в дальний угол, где наверняка в полумраке пряталась еще одна дверь.

— Лучше не надо. — Я усмехнулся и покачал головой. — Полагаю, бегаю я куда лучше вас.

После таких слов хозяйка насторожилась еще больше. И принялась меня разглядывать. Впрочем, недолго — шинель и сюртук Полоцкого, хоть и сидели не лучшим образом, оставляли воображению совсем немного простора.

Служивого человека видно сразу.

— По какому вопросу, ваше благородие? — осторожно поинтересовалась Голованова.

— Да мне бы поговорить, Марья Васильевна. — Я шагнул вперед и облокотился на прилавок. — Найдете минутку?

На мгновение показалось, что хозяйка сейчас выставит меня вон — точнее, попытается выставить. Или хотя бы потребует документ. Но нет, не потребовала — видимо, портить настроение государеву человеку ей хотелось еще меньше, чем от него избавиться.

— Да куда ж я денусь, — вздохнула она. — А зовут-то вас как?

— Булатов, Петр Алексеевич. Сыскная полиция.

На слове «полиция» Голованова побледнела. Пальцы, которыми она зачем-то цеплялась за счеты, дрогнули, и костяшка щелкнула на всю лавку.

— У меня, ваше благородие, с бумагами полный порядок. И товар весь хороший, никто не жаловался!

— Торговыми делами акцизные чины занимаются, Марья Васильевна, — улыбнулся я. — Вам ли не знать.

В лавке воцарилась тишина. Я не торопил — в таких случаях молчание работает куда лучше любых вопросов. Голованова чуть ли не минуту сверлила меня взглядом, но потом все же сдалась. Опустила плечи, выдохнула — и едва слышно спросила:

— Вы… Виктора ищете, ваше благородие?

— Именно так, — кивнул я. — В училище, как выяснилось, его нет уже несколько дней. Как и в доме на Черной речке. Могу я полюбопытствовать — куда подевался ваш сын?

— Как это — нет в училище? Почему?

Актриса из Головановой была так себе — удивление вышло совсем неубедительно.

— Полагаю, потому, что вы лично забрали его из пансиона еще в среду. — Я пожал плечами. — Во всяком случае, мне именно так и сообщили.

— Я не знаю, где сейчас Виктор. Ему уже почти двадцать лет. Полагаю, вы в этом возрасте тоже не всегда сообщали матери, куда отправляетесь.

А вот это было, пожалуй, неплохо. Недостаток одних талантов госпожа купчиха с лихвой восполняла другими. Соображала быстро, и в руках себя держать умела — сразу видно, за прилавком с младых ногтей. И выдавала ее разве что дрожь в пальцах, которую не всякий бы заметил.

Вот только я и есть — не всякий.

— С этим сложно поспорить. Юношам порой свойственно развлекаться так, что матерям лучше не знать. Вино, женщины, карты… Может, даже дуэли — случается всякое. — Я облокотился на прилавок и подался вперед. — Но вы же понимаете, что сыскную полицию едва ли заинтересовала бы такая ерунда.

— Он ничего не делал!

На этот раз нервы сдали. Может, и не окончательно, но даже в тусклом свете керосиновой лампы я заметил в глазах Головановой влажный блеск.

— А с чего вы взяли, что я намерен обвинить Виктора хоть в чем-то?.. Впрочем, не уверен, что вам следует знать подробности. — Я махнул рукой. — В конце концов, как вы верно заметили — он уже взрослый. И сам ответит на все вопросы. Но для этого мне нужно с ним встретиться. И чем скорее, тем лучше.

— Оставьте записку. — Голованова попыталась изобразить безразличие, но голос предал — задрожал вслед за пальцами. Я… я непременно передам, что вы заходили.

— Увы, у меня нет времени дожидаться, пока ваш сын соизволит со мной связаться. И, что куда хуже, времени нет и у Виктора. Его ищут.

В сущности, я даже не соврал — просто не сказал правду целиком. Ведь тогда пришлось бы, пожалуй, объяснять куда больше, чем несчастная мать уже слышала от Лушки.

— Кто ищет? Мой сын — хороший мальчик. Он за всю жизнь не сделал ничего дурного!

Последние рубежи обороны рухнули, и Голованова заплакала. Всхлипнула, вытерла нос кончиками пальцев, будто бы невзначай — но остановиться уже не смогла. Понимала, что сдает себя с потрохами — и от этого переживала еще сильнее. Через несколько мгновений слезы уже катились градом.

— Предложил бы вам платок, Марья Васильевна. Но его, как назло, не имеется.

Грубовато вышло. И некрасиво. Плач на допросах я наблюдал не раз и не два, и особого сочувствия к родне душегубов никогда не испытывал — но тут другое. Мать искренне верила, что ее сын болен. А о том, что его болезнь отправила на тот свет четырех человек, если не больше — могла и не знать.

Догадывалась, пожалуй. Но знать — не знала.

— Отчасти я склонен вам верить, Марья Васильевна, — вздохнул