Сыскарь с того света - Валерий Пылаев

тумана позади снова выплыли силуэты. Уже не человеческие — низкие и вытянутые, неправильные. Они не бежали, а стелились над мостовой, и в серой мути казалось, будто сама улица порождает их из ничего.

В тумане исчезли люди. А вышли из него… Вот они самые и вышли — зубастые, злобные и распоясавшиеся в край — раз уж посмели прямо по городу бежать в зверином виде, а не как положено порядочным гражданам, хоть и особым.

Полдюжины четырехлапых теней, и каждая размером как бы не с теленка. Не считая тех, что наверняка уже стягивались с соседних улиц на звон подков по мостовой — и бежали они, надо заметить, куда быстрее лошади.

— Влево! — Я махнул «кольтом». — Давай сюда, через дворы на Разъезжую!

Откуда я знал, что арка выведет на ту сторону квартала — бог весть. Но знал, как знал про калитку во дворе: нутром, чем-то таким, чему названия у меня пока не нашлось — да и искать, пожалуй, не хотелось.

Тойво послушно бросил коляску в подворотню, и стены сомкнулись так, что до ближайшей я мог бы дотянуться рукой. На наше счастье, волкам тут тоже было тесно. Стаей не развернешься, и они ломанулись кучей, толкаясь и мешая друг другу. Один метнулся откуда-то сбоку, наперерез — видимо, пробрался из соседнего двора. Оскаленная морда с рычанием высунулась над бортом, и я выстрелил почти в упор.

Попал наверняка — тут и слепой не промажет. Волк отлетел и покатился по мостовой, загребая лапами мокрую солому.

Еще один патрон ушел. До этого два, и первый — в арке, когда удирали еще на ногах. Итого четыре, пара остались в барабане не стреляных. Я считал не задумываясь, и математика выходила прискорбная. По карманам добра от Игната Карловича лежало еще порядочно, однако даже американское чудо с откидным барабаном заряжать — целое дело. Быстро не управишься, а сунется в коляску еще такая морда, только на кинжал с серебром и надеяться.

А если две сунутся — уже и он не поможет.

— Гони! — рявкнул я, выцеливая мелькавшие в тумане тени. — Что хочешь делай, только быстрее давай!

И Тойво дал. Уж не знаю как, но подворотня выпустила нас раньше, чем я успел выстрелить, коляска вылетела на широкую улицу, и каурая наконец дала настоящего галопа. По ровному булыжнику, по прямой — как бы не вдвое быстрее, чем мчала прежде.

Даже туман будто чуть разошелся, и впереди забрезжил просвет. Набережная, чугунная ограда, каменные громадины башенок по сторонам от дороги. И деревья на том берегу.

Фонтанка.

Мост загрохотал под копытами. Доски настила тянулись вдоль — старые, разъезженные, и каждая отдавалась гулом под колесами, будто коляска ехала по рельсам. Каурая уже хрипела, пена летела с удил клочьями, но Тойво даже сейчас не хлестал — просто держал вожжи, не давая лошади сбиться с прямой.

И тут ударило солнце.

Пробилось, разом выпрыгнуло над крышами, будто кто-то отдернул занавеску, и по воде рассыпалось такой слепящей рябью, что я не выдержал и зажмурился. Гранит набережной, чугун решеток, даже мостовая на площади вперед — все вспыхнуло, засветилось, и туман, державший нас все утро, вдруг сделался тонким и прозрачным, как папиросная бумага.

Я обернулся.

Волки остановились на той стороне. На мост не ступили — замерли у самого въезда, раздувая бока после долгого бега. Из пастей с хрипом вырывался пар, и все шесть пар желтых глаз провожали нас с холодной, нечеловеческой злобой.

Но провожали туда, куда сами волколаки сунуться не посмели.

В полусотне шагов справа на набережной — там, где туман еще держался над водой — прямо у ограды застыла темная фигура. Небольшая, даже приземистая, пожалуй, но то ли из-за поднятого воротника, то ли из-за того, как причудливо лежали тени домов у реки, на мгновение показалось — силуэт вытянулся так, что макушкой почти сравнялся с подоконниками на втором этаже, а за спиной его будто раскрылись огромные черные крылья.

Лица я увидеть не мог, дымка размывала даже очертания, но я узнал его еще прежде, чем разглядел. Сам воздух вокруг скончавшегося почти десять лет назад барона был другой и словно чуть сгущался, прихватывая остатки белесых клочьев. Я моргнул — и наваждение исчезло, а вместе с ним и сама фигура. Видимо, его благородию нисколько не хотелось оставаться там, куда доставали яркие лучи.

Старая немецкая книжка не соврала — солнце ночным созданиям было не по нраву.

Но даже мелькнувшего у ограды темного силуэта оказалось достаточно, чтобы остановить стаю, уже готовую кинуться и разорвать нас на части. Волки развернулись назад, к Разъезжей, и через несколько мгновений туман на том берегу поглотил их без следа.

Тойво натянул вожжи, и каурая перешла на шаг.

А Голованова все так же сидела внизу между сиденьями и, кажется, даже не дышала. Белая, как мел, с мокрыми щеками — но уже не от слез, а от тумана, сквозь который мы удирали от стаи волколаков.

Где-то далеко ударил колокол. Суббота, утро — город, который только что казался декорацией к жутковатому святочному представлению, возвращался к нормальному виду, и по набережной уже шагали невыспавшиеся прохожие, которым не было никакого дела до коляски с взмыленной лошадью.

— Господи, спаси и сохрани… — Голованова перекрестилась и поднесла пальцы к губам. — Кто это такие, ваше благородие? Кто это был?

— К чему этот вопрос, Марья Васильевна? — Я устало опустился на сиденье — сил уже не было даже на то, чтобы помочь ей сесть как следует. — Вы и так знаете.

— Они… Эти чудовища хотят забрать Виктора?

Кажется, она наконец поняла, что означает слово, которое чуть ли не полгода старательно пряталось за «болезнью». В конце концов, одно дело найти человека, пусть даже собственного сына, в грязных лохмотьях, перепачканных чужой кровью, и совсем другое — своими глазами видеть, как человек опускается на четвереньки и отращивает огромную зубастую морду.

— Да. И заберут, если мы им не помешаем. Я должен добраться до него первым.

— Но если так… Мой сын… — Голованова подняла на меня глаза, и во взгляде ее не было уже ни слез, ни мольбы — только страх человека, у которого больше ничего другого не осталось. — Что его ждет? Суд? Каторга?

Значит, знала все-таки… Или сообразила по дороге — когда воочию увидела, во что превратилось ее чадо.

— Знаю, едва ли мать захочет для единственного сына такой судьбы, но иного пути нет. — Я покачал головой. — Двадцать лет каторги… Может быть, десять. Это немало, но Виктор