Сыскарь с того света - Валерий Пылаев

Ступени нагрелись за день — майское солнце висело еще высоко, хоть и клонилось к крышам, и от камня шло ровное, ленивое тепло, от которого хотелось сидеть так хоть до ночи и ничего больше не делать. Днем тут не устроишся — то водовозы с бочками, то прачки, то лодки швартуются, но вечеру всякая работа закончилась, и парапет остался нам с Тойво.

Вдалеке кто-то смеялся. Стучали колеса по булыжнику — звук приходил сверху, с набережной. А внизу, почти прямо у моих ног блестела Фонтанка. Вода текла, рябила и неторопливо несла щепки с перьями и размокшие листья. Лодка с какими-то ящиками прошла мимо, и мужик даже не покосился — мало ли кому и где вздумалось отужинать.

Самый обычный вечер. Самые обычные люди… ну, и нелюди тоже. Самый обычный город.

Мой Петербург, который ел, гулял, смеялся и вовсе не знал, что с ним едва не случилась дрянь, которая потом наверняка бы попала бы не только в газеты, а еще и в учебники по истории.

Но не случилась.

Тойво выдернул пробку зубами, отхлебнул кваса. Передал мне бутылку — и зажмурился, подставляя лицо солнцу.

— Хороший, — сказал он.

Непонятно, про квас или про вечер. Может, про все сразу — я не стал уточнять. Вытянул ноги к воде, откусил лепешку, не дожидаясь, пока остынет, и просто жевал, не думая вообще ни о чем. Впервые за две недели.

Ладно, на самом деле — чуть меньше. Всего двенадцать с половиной дней рапортов, объяснений и хождений по кабинетам, которые лично для меня, пожалуй, были пострашнее Долгорукова с его волчьей стаей. Бумаги, протоколы, показания, снова бумаги. Всякий раз казалось, что вот, оформил последнюю, а назавтра все начиналось заново. Все как на Гороховой после окончания громкого дела.

Хотя нет — на Гороховой было попроще.

Но сегодня, кажется, все и правда закончилось. Полоцкий остался в замке дописывать рапорт, а нас с Тойво отпустил — и впервые без «будь наготове» и «далеко не уходи». Просто отпустил. И вот я сидел на теплом граните, ел лепешку с бараниной, и единственное, что меня сейчас занимало — это утка с выводком, которая деловито выплыла из-под спуска и потянула куда-то вдоль набережной.

Шесть утят. Нет, семь — еще один отставал, но догнал.

А завтра наступит завтра. И я, может, вернусь обратно на Гороховую. К привычной сыскной службе, к шулерам и карманникам. А может… впрочем, сейчас-то какая разница? Этот вечер мы заслужили, и тратить его на раздумья я не собирался.

— Едут. Его высокородие.

Коляску я тоже услышал, но Тойво заодно сумел отличить ее от всех прочих. Видимо, по лошадиной поступи — и, разумеется, не ошибся. Сверху на набережной послышался звон сбруи, потом скрип петель — и все стихло. Когда я обернулся, Полоцкий уже спускался, постукивая тростью.

В сюртуке и при фуражке — как и положено важному чину, который занят службой, а по городу на четырех лапах носится разве что в самых исключительных случаях.

За ним по ступеням топал Тришка. Сапоги новые, блестят — видать, выпросил-таки у хозяина, хоть и прежние были еще вполне. Кафтанчик, ремень с латунной бляхой, фуражка чуть набекрень — шиш был при полном параде, насколько это вообще можно сказать про существо ростом в аршин.

— Дай копеечку!

— Обойдешься, — отозвался Полоцкий, не оборачиваясь. — А вот откушать с нами — это пожалуйста. Господа, я вижу, уже накрыли.

Он окинул взглядом наше застолье на вчерашней газете, и на мгновение показалось, что его высокородие сейчас улыбнется. Но нет — остался серьезным, только в глазах мелькнуло что-то этакое — усталое, но довольное.

Тойво молча взял свою лепешку — последнюю, до которой еще не добрался — переломил пополам и протянул Тришке. Тот вцепился обеими лапками, устроился на ступеньке рядом, и оба тут же принялись жевать. Один без спешки, а второй так, что крошки летели — видимо, успел оголодать, пока бегал с бумагами по всему замку.

Рядом они смотрелись, надо сказать, презабавно: великан занимал полступени, а шиш на его фоне и вовсе терялся. Тойво покосился, помедлил — и осторожно, одним пальцем поправил Тришке фуражку, которая сползла на ухо.

А тот даже не заметил — жевал.

Полоцкий опустился на ступень рядом со мной, положив трость поперек колен. Не ел, не говорил даже — просто сидел и смотрел на воду. И лицо у него было усталое, но при этом спокойное. Как у человека, который долго, не одну версту нес на плечах что-то тяжелое и наконец поставил на землю.

Может, ненадолго. Может, вот-вот опять подберет, но сейчас — поставил.

— Ну, что нового, Сергей Иванович? — спросил я. Сам не зная, что именно хочу услышать. Вопросов накопилось море — попробуй выбери, с которого начать. — Как там?

— По-разному, Петр Алексеевич. — Полоцкий повернулся наконец и посмотрел на меня. — Смотря что тебя интересует.

— Да все! Что будет с Виктором?

Полоцкий ответил не сразу. То ли вспоминал среди прочего, то ли просто не знал, с чего стоит начать. А может, вообще думал выдать свое обычное «не положено» — однако все же не выдал.

— Как ты и предполагал, Петр Алексеевич, государь подписал помилование.

Я выдохнул. Не то чтобы так уж беспокоился, однако обидно было бы, пожалуй, после всего услышать, что юнец, который даже не помнил, что натворил, отправится на каторгу на веки вечные. Или еще чего похуже.

— Но с некоторыми условиями, — добавил Полоцкий.

Ну, еще бы. Александр Александрович, может, и милосерден, но харакера уж точно не мягкого. И четыре жизни не простит — даже княжескому отпрыску.

— Каторга? — Я прикинул в уме. — Десять лет? Нет, пять — иначе какое же это помилование.

— Нет. Не каторга, — отрезал Полоцкий.

Коротко, сухо — так, что допытываться тут же расхотелось.

Да и не незачем оно, пожалуй — и так ясно. Не кандалы Виктора ждут, и не дорога дальняя, а вот от казенного дома, получается, никуда он не денется. Будет нести службу. Может десять лет, может двадцать, а может и всю жизнь — а жизнь у волколака длинная. И в отставку не уйдешь, на другое ведомство не поменяешь — долг держит крепко. Крепче любой цепи.

Я покосился на Полоцкого, и так ничего и не сказал — тут только дурак стал бы расспрашивать. И еще долго мы сидели молча, но потом его высокородие все-таки продолжил.