Сыскарь с того света - Валерий Пылаев

Я обернулся. Лушка стояла на крыльце, кутаясь в платок. Бледная после ворожбы, под глазами тени — но держалась.

— Тебя домой бы надо доставить. — Я проводил глазами Тойво, который уже шел к коляске. — Нам по пути если…

— Обойдусь. Давай-ка ты лучше к Марье Васильевне, да поскорее. Чует мое сердце — ей нужнее. — Лушка покачала головой, потом шагнула с крыльца и взяла меня за руку — Только и себя береги, ладно? — Она улыбнулась, и на донышке светло-карих глаз вдруг заплясали веселые искорки. — А то за тобой должок, благородие.

Непонятно — то ли шутит, то ли и правда… Я, конечно, не особый гражданин, но сам чувствовал, что крепко задолжал колдунье. Так крепко, что и думать не хотелось, когда и чем придется отдавать.

Но не сегодня уж точно. Сегодня есть дело и поважнее.

Я прошагал через арку на улицу и взялся за дверцу коляски. Тойво на козлах обернулся — ждал.

— Гони. — Я легонько хлопнул его по плечу и упал на сиденье. — Чую, времени у нас совсем не осталось.

Глава 25

На Лиговской пахло водой, хоть и до Фонтанки, и до Обводного тут было не так уж близко — видимо, наползло с ночи, а ветер не разогнал. Туман до сих пор стоял, и такой густой, что нижние этажи домов в нем прятались, словно улицу затопило. Копыта стучали по мостовой глухо, как через тряпку. Ни лотошника, ни извозчика, ни даже бродячей собаки — только мы.

Тойво на козлах горбился каменной глыбой. Застыл, как обычно, а вот лошадь наоборот — прядала ушами на каждый звук собственных же подков. Чуяла что-то или просто устала и оттого тревожилась — поди разбери.

Ночка выдалась такая, что я и сам бы прядал ушами, будь они у меня как у Тришки.

Московскую часть я знал. Не свой околоток, конечно — но и здесь походил достаточно. Лиговская, Разъезжая, переулки от Звенигородской до Обводного. Лавки на первых этажах, подворотни, которые вели абы куда. Вон там, за углом — проходной двор к Свечному, а еще через два дома — арка, за ней тупик, и в тупике кабак, в котором по вечерам резали, пожалуй, чаще, чем наливали.

И сейчас все это лежало пустое, серое и чужое, будто город подменили за ночь. Те же стены, те же вывески — но воздух не тот. Слишком тихо для шести утра с четвертью. Даже дворников не видать, хотя они в этом время обычно уже вовсю бродили с метлами вдоль тротуаров.

А сейчас вдруг все подевались куда-то. И не только домовые, но и обычные, человеческого роду, которым и вовсе не полагалось знать, какая дрянь может начаться к полуночи, если мы с Полоцким не успеем отыскать княжеского щенка.

Я сунул руку в карман сюртука и нащупал хронометр. Холодный, гладкий и пока, к счастью, неподвижный.

— Нам восемьдесят третий дом нужен, — проговорил я, вглядываясь в серую пелену. — А это какой?

Три этажа, наверху темно — жильцы по случаю субботнего дня, видимо, еще спали. Ставни внизу закрыты, около двери — вывеска. Тоже лавка, но не бакалейная, как у Головановой — тут, похоже, торговали тканью и пуговицами.

— Вот чего… Встань-ка здесь.

Я приподнялся и легонько тронул Тойво за плечо. Он натянул вожжи, и коляска остановилась. За два дома от нужного, а то и за три — осторожность, пожалуй, лишней не будет. Обжигался уже: в училище вчера вечером мы с Полоцким заявились на виду, и волки тут же срисовали.

Но сейчас, кажется, никого. Пусто, только дальше по улице, почти у самого перекрестка, маячил силуэт городового. Едва видно в тумане, не то что лица — одежды толком не разобрать, узнал по поясу с шашкой. Стоял, не двигался. Может, даже дремал на ногах — эти господа такое умеют.

Я выбрался из коляски, на всякий случай еще раз огляделся по сторонам, но ничего необычного не увидел. И не услышал — туман глушил и шаги, и скрип окна где-то наверху, и далекий стук копыт по мостовой. Звуки доходили будто через одеяло: вроде есть, но попробуй разбери — рядом или далеко, как бы не в соседнем квартале.

— Вот туда нам. — Я засунул руки в карманы и обернулся к Тойво. — Только потише иди — мало ли чего.

Сперва из тумана показались бочки у стены. Наверняка пустые, из-под крупы или муки — целые на ночь вот так не оставят. Потом разглядел вывеску над дверью бакалейной лавки, и уже после — полосатого котяру.

Он сидел на ближайшей бочке и смотрел. Не как уличный кот смотрит — те обычно косятся, готовые дать деру, или тянутся мордой, если почуяли угощение. А этот глядел прямо, не мигая. И на мгновение показалось, что морда у него была человеческая. Ну, то есть, лицо — старое, сморщенное, с глазами-щелочками.

Я шагнул вперед, и наваждение рассеялось. Обычный кот — большущий, серый в полоску, худой и уши торчком. Только взгляд остался тот же. Не звериный, а оценивающий, как у дворника на чужака: ты кто, зачем пришел и не пора ли тебе отсюда.

Понятно. В прошлый раз я еще бы мог, пожалуй, перепутать, но теперь узнал сразу.

Когда мы приблизились, домовой соскочил вниз. Но не драпанул прочь, как я ожидал, а просто обошел бочку и не торопясь забрался за решетку подвального окошка. Только хвост наружу торчал — а потом и его спрятал.

— Угостить надо, — тихо сказал Тойво. — Боится.

Я обернулся. Он уже залез огромной ручищей под армяк, вытащил конфету — леденец в бумажке — зачем-то протянул мне. Я не стал спорить — усмехнулся, взял и, присев на корточки, положил угощение на доски перед решеткой.

В полумраке сверкнули два зеленых огонька, а потом между прутьями показалась лапа. Крупная, с пальцами не очень-то похожими на кошачью растопырку. Когти цапнули за обертку, и конфета исчезла.

Вместе с домовым — будто никого там и не было.

— На здоровье, — вздохнул я.

И, поднявшись, направился к двери.

На ней висела табличка — слегка промокший от тумана кусок картонки, на котором то ли углем, то ли толстым карандашом было нацарапано «Закрыто по случаю болезни». Я даже усмехнулся — так оно оказалось кстати, хоть хозяйка наверняка и не подразумевала никаких намеков на состояние своего чада.

Открывать лавку она сегодня явно не собиралась, и я даже успел подумать, что приставленный Полоцким шиш