Сахарная империя. Интересы короны - Юлия Арниева

— В ящике ещё пять бутылей с персиками, графиня. Храните их в холоде, погреб подойдёт, и к Рождеству вы сможете наслаждаться летними дарами.

— Дорогая, — произнесла графиня вполголоса, — вы понимаете, что только что вручили мне редкость, которой я распоряжусь по собственному усмотрению?

— Разумеется. Ваши гости будут весьма удивлены.

Пока графиня распоряжалась лакею убрать ящик и открытую банку в холодную кладовую, а вторую половинку персика нарезать тонкими ломтиками для всех присутствующих, чтобы каждой досталось по вилочке, я сидела в кресле, глядя на янтарный остаток сиропа на блюдце, и вспоминала, чего мне стоила эта сладкая взятка.

Началось всё с тары. На стеклодувном заводе в Саутуорке мастер по фамилии Финдли — рябой шотландец с обожжёнными бровями и тяжёлым акцентом — рассмеялся мне в лицо, когда я нарисовала ему форму банки карандашом на обороте счёта. «Мадам, — сказал он, — у меня в жизни никто не заказывал стекло с горлом такой ширины. Это бутыль или ведро?» Я объяснила, для чего. Он перестал смеяться, надолго задумался, потом буркнул, что попробует, но за брак платить я буду. Я согласилась. Пять дней ушло на отжиг. Из тридцати заготовок до меня доехали пятнадцать, остальные, как мрачно сообщил Финдли, «лопнули прямо в печи, потому что у них горлышко, как у кашалота, и тонкая стенка не держит».

Пробки разыскал Финч у виноторговца на Стрэнде. Кора португальского дуба, говорил он, лучшая в Лондоне, и обошлась она в кругленькую сумму, потому что виноторговец, увидев Финча, который никогда раньше у него не бывал, заломил цену на треть выше обычной, а Финч, к моему стыду, не торговался. Впрочем, я не слишком пеняла ему на расточительность, все мои силы и внимание в те дни отнимал сахар, ставший для меня настоящим проклятием.

Я переработала свой свекольный сироп три раза, в трёх разных вариантах очистки, с разной концентрацией извести и разной степенью повторной варки. К середине августа я добилась того, что по краям миски у меня действительно начинали расти мелкие, серовато-жёлтые кристаллы. На вид это был сахар. На вкус горькая, землистая мерзость с едва уловимой сладостью, которую забивало мыльное послевкусие извести. Увы, эта свёкла была годна лишь на корм скоту; выжать из неё что-то путное не помогла бы и алхимия. Нужны были другие семена, белые силезские, которые сейчас, я надеялась, лежали в дорожной шкатулке Гренвиля где-то на пути из Берлина.

Признать поражение оказалось труднее, чем я думала, поэтому к Греггу в Лаймхаус я ехала, как идут покупать чужой хлеб, когда свой ещё не испёкся. Десятифунтовая голова лучшего тростникового сахара, серовато-белая, завёрнутая в плотную синюю бумагу с выжженным клеймом «Д. Г. сыновья», обошлась мне в одиннадцать шиллингов. Я расплатилась и мысленно скрипнула зубами: одиннадцать шиллингов за то, что у меня самой скоро должно было стоить по два пенса за фунт.

На следующее утро в солодовне эта синяя бумага была содрана, а сама голова оказалась под молотком. Барнс, заглянувший на шум, только хмыкнул, заявив, что «миледи лупит сахар, как мясо, любо-дорого посмотреть». Когда обломки, наконец, растворились в горячей воде и сироп закипел, я влила в него взбитые белки — по два на каждую кварту. Миссис Пратт только крестилась, глядя, как на поверхность всплывает грязно-серая пена. Этот белок вытягивал из тростникового сахара пыль, остатки жмыха и сажу — всё то, что оседает в нём на колониальных заводах.

Мы снимали пену шумовкой, пока жидкость не посветлела. Последнюю фильтрацию я делала через костяной уголь, который с боем выторговала у аптекаря на Чипсайде. Тот долго шипел, что «эта вещь не для домашних опытов, а для серьёзной химии», но в итоге уступил полфунта.

Сироп в итоге получился цвета бледного янтаря, не кристальной прозрачности, но чистый. Едва он остыл, пришло время персиков. Их Дик привёз из Кента, отыскав небольшую оранжерею мистера Уитли близ Дартфорда. За пять гиней тот отгрузил корзину отборных плодов: шестьдесят две штуки, аккуратно переложенные лавровыми листьями. Привезли их к утру, ещё хранящими ночную прохладу, и мы с Мэри тут же принялись за дело.

Работа в солодовне закипела сразу в четыре руки. Персики ошпаривали в кипятке секунд по десять — этого хватало, чтобы кожица сходила одним движением, а мякоть оставалась плотной. Мы половинили их, удаляли косточки и выкладывали на чистое холщовое полотно. Мэри работала так, словно от каждого персика зависела её жизнь, и к полудню перед нами лежало сто двадцать четыре безупречных золотистых половинки.

Их тут же стали укладывать в банки, по шесть-семь штук в каждую. Заливали горячим сиропом, оставляя дюйм воздуха под горловиной, после чего я лично вбивала размягчённые в кипятке пробки. Сверху слой воска со смолой по рецепту Морриса, и вот уже готовая партия перекочевала в большой медный чан на кухне. Дно которого мы выстлали сеном, чтобы стекло не билось о медь, и начали медленно нагревать воду.

Тут-то и произошло то, чего я боялась больше всего.

Я держала под рукой большой термометр Долланда — единственный из лондонских приборов, который я считала честным. Вела температуру вверх мучительно медленно, через каждые двадцать минут добавляя в чан горячую воду из чайника. Сто восемьдесят градусов по Фаренгейту. Сто девяносто. Двести. Двести десять.

И тогда раздался тот самый звонкий щелчок.

— Ох! — вскрикнула Мэри.

Через секунду в чане расплылось мутное янтарное облако. Одна из бутылей не выдержала. Я успела только подумать «не лопнули бы остальные», как раздался второй удар — еще одна бутыль раскололась пополам.

Я зажмурилась. Тринадцать осталось из пятнадцати. Тринадцать. Чёртова дюжина, которая в моей прошлой жизни была суеверием, а в этой обернулась чистой статистикой производства.

Когда чан остыл, мы извлекли уцелевшие банки. Они были прекрасны: сироп чистый, точно светлый мед, половинки фруктов золотистые и целые. Пронумеровав каждую, я составила их в погреб и дала себе слово: к будущему лету у меня будет не тринадцать банок, а двести.

— Дорогая, — раздался голос графини Уэстморленд, возвращая меня из прохлады погреба в залитую солнцем гостиную, — вы совершенно ушли в свои мысли.

Я моргнула, выпрямилась в кресле и поняла, что графиня смотрит на меня с лёгкой улыбкой, ожидая ответа.

— Прошу прощения, графиня. Задумалась.

Леди Уэстморленд кивнула и снова поднесла к губам бокал. По гостиной уже двигался лакей с серебряным подносом, разнося крошечные блюдца с