Сахарная империя. Интересы короны - Юлия Арниева

в неделю. Генри Сандерс, согласно этим донесениям, дважды в неделю посещал некую Люси Райт — певичку из третьеразрядного театра на Друри-лейн, державшую квартиру на Мэрилебон-роуд. Один вечер в неделю играл в карты — всегда в «Уайтсе», всегда по умеренным ставкам, всегда с той же компанией пожилых торийцев, которые его и рекомендовали. Раз в две недели отправлял письма в Бостон и Филадельфию, на имя некоего мистера Рамзи и некоей миссис Уитни, вероятно, делового партнёра и кузины. Завтракал неизменно одинаково: варёные яйца, жареный бекон, гречневые оладьи с патокой, кукурузный хлеб и кофе, сваренный по-американски — крепкий и с молоком. Наша английская чайная церемония его, очевидно, не прельщала.

Интересно, подумала я однажды вечером, сидя у себя в кабинете и перечитывая очередной отчёт, — читает ли Форд его американскую корреспонденцию? Скорее всего, читает. Магистрат Боу-стрит с его осведомителями в каждом почтовом отделении Лондона не мог упустить возможности заглянуть в письма человека, прибывшего из колоний и тесно связанного с Францией. И наверняка, Генри об этом знает и пишет то, что хочет, чтобы Форд прочёл, — разговоры о ценах на табак, о видах на урожай хлопка, о семейных делах, оставляя настоящие дела для иных, более надёжных каналов. Что за каналы, оставалось только гадать.

Дик к середине августа совершенно поправился. Шов, наложенный мной в ту страшную ночь, зажил ровной розовой полосой. А благодаря Мэри, которая взяла на себя его обучение с упорством терьера, гоняющего крысу, Дик научился сносно разбирать написанное. Он по-прежнему читал по складам, шевелил губами и краснел, когда натыкался на длинное слово, но уже мог разобрать адрес на конверте и прочесть короткую записку без посторонней помощи. Писать пока не брался — утверждал, что пальцы у него «для пера не приспособлены», и, судя по тому, как он держал гусиное перо, это было близко к истине.

Секретаря Финч нанял, но не ту девушку, на которую я указала ему. Девушка, подавшая объявление в «Морнинг Пост», не ответила на его записку ни через три дня, ни через неделю. Финч, озадаченный молчанием, съездил по указанному в газете адресу в Степни и вернулся озадаченный ещё сильнее: хозяйка меблированной комнаты сообщила, что жиличка съехала неделю назад, не оставив никакого нового адреса и не забрав даже собственной шали, висевшей на гвозде у двери.

— Исчезла, миледи, — развёл руками Финч, возвращая мне «Морнинг Пост» с обведённым красным объявлением. — Хозяйка говорит, что девушка была молчаливая, плату вносила исправно, по вечерам писала какие-то бумаги. А однажды утром вышла и не вернулась. Вещи оставила, кроме самых необходимых. Хозяйка уже успела и рассердиться, и испугаться, и перепродать её пяльцы соседке.

Я долго смотрела на обведённое объявление, пока Финч неловко переминался у двери. Что-то в этой истории мне не нравилось. Молодая женщина, достаточно образованная, чтобы подавать объявление в столичную газету, и достаточно одинокая, чтобы снимать комнату в Степни, не исчезает просто так. Либо она нашла себе место раньше, чем до неё дошла записка Финча, — в таком случае ответить могла бы и из вежливости, — либо с ней что-то случилось. И то и другое означало, что моя небольшая попытка помочь смелой особе оказалась напрасной, а её исчезновение добавилось к списку загадок, на которые у меня не было ответов.

— Наймите парнишку, — в конце концов сказала я. — Молодого, грамотного, без связей, но с рекомендациями. Выучите его сами. Через год у вас будет свой клерк.

Финч так и сделал. Парнишка, которого он привёл в контору, был сыном разорившегося нотариуса из Ковентри, грамотный и робкий, с такими аккуратными ногтями, каких я не видела ни у одного взрослого мужчины в Лондоне. Звали его Джозайя Линч, и за первую же неделю он переписал начисто стопку документов, над которыми Финч бился три дня. Решение оказалось удачным, хотя я всё ещё жалела о пропавшей девушке.

К концу октября Лондон начал оживать. Погода испортилась, пошли сырые туманы с реки, дни сделались короткими и серыми, а вечерами приходилось зажигать свечи уже в пять пополудни. В окнах соседних особняков снова появился свет: слуги, приехавшие вперёд хозяев, сдирали с мебели полотняные чехлы, проветривали комнаты, носили уголь и растапливали камины, чистили медные дверные молотки и скребли ступеньки крыльца так, что прохожим приходилось обходить их по мостовой. На Кинг-стрит, в доме номер двенадцать, уже третий день горели окна — вернулись лорд и леди Кэмпбелл из Шотландии. У соседей справа, в восьмом, вчера разгрузили четыре подводы багажа, и миссис Грант, по своему обыкновению знавшая всё раньше остальных, доложила, что «молодая миссис Сент-Джон прибыла с детьми и кормилицей, а старший мастер Сент-Джон, надо полагать, присоединится на будущей неделе».

Я сидела в кабинете, глядя в окно на серое небо, из которого моросил мелкий дождь, и думала, что лондонский сезон — это, по сути, приговор, отсроченный на полгода. Светская жизнь, от которой мне удалось отдохнуть четыре благословенных месяца, возвращалась с неотвратимостью прилива, и вместе с ней возвращались все те, чьего внимания я предпочла бы избежать: леди Олдридж со своим ядовитым языком, лорд Ярмут со своей шахматной многоходовкой, Ричард Форд со своим свинцовым взглядом и невысказанной ценой, которую мне всё равно придётся рано или поздно заплатить. А также возвращалась необходимость являться в ложу Друри-лейн, принимать визиты, отдавать визиты и улыбаться людям, которым я предпочла бы никогда не улыбаться.

От этих не слишком радостных размышлений меня отвлёк негромкий стук. В кабинет вошла Джейн, присев в книксене и держа в руках серебряный поднос с утренней почтой и чайником, над которым поднимался лёгкий пар.

— Миледи, почта пришла. И миссис Грант велела подать чай, потому что вы, сказала она, с семи утра сидите за столом и ничего не ели.

— Миссис Грант всегда права, — пробормотала я, отодвигая бумаги. — Поставь.

Джейн поставила поднос и исчезла так же бесшумно, как и появилась. Я налила себе чаю, обожглась о край чашки, отставила её на блюдце и принялась разбирать конверты.

Приглашение от миссис Фицпатрик — дружеское чаепитие в ближайший четверг. Приглашение от леди Эндерсон — «интимный музыкальный вечер» на будущей неделе, причём слово «интимный» в её исполнении означало не менее сорока персон. Приглашение от графини Уэстморленд — возвращение в Лондон и визит в ложу. Ещё одно приглашение, от лорда и леди Кэмпбелл, — пятничный обед. И, наконец, последний конверт, при виде которого я невольно поморщилась: плотная бумага с