Сахарная империя. Интересы короны - Юлия Арниева

у лондонских ростовщиков. Впрочем, я уверена, что в ваших надежных руках эти бумаги рано или поздно обратятся в прибыль. Это, должно быть, ваше американское дарование? В Бостоне, как мне говорили, умеют извлекать выгоду из любого сора.

— Я из Филадельфии, — процедил он, и в голосе его на миг мелькнуло неприкрытое, злое раздражение. Он больше не выглядел снисходительным, он выглядел разъяренным.

— Какое упущение с моей стороны, — я виновато наклонила голову, ни на секунду не отводя взгляда. — Я вечно путаю эти ваши колонии. Примите мои извинения, милорд.

Бентли, не меняясь в лице, но с едва заметно дрогнувшим уголком рта, взял Генри под локоть и деликатно увёл в сторону буфета. На прощание граф бросил мне короткий взгляд, в котором я неожиданно прочла нечто подозрительно похожее на одобрение.

Эстер же за моей спиной хмыкнула.

— А вы куда злее, чем кажетесь, Катрин. Кажется, вы только что заставили нашего американца подавиться собственной важностью.

— Я просто не люблю, когда мне делают одолжение своим присутствием, — отозвалась я, провожая их взглядом. — И терпеть не могу, когда притворство называют учтивостью.

Эстер рассмеялась и, сказав, что ей надобно найти Гренвиля, упорхнула прочь. Я осталась одна посреди гудящего коридора. Перевела дух, чувствуя, как мелко дрожат пальцы после этой стычки, и пошла было к буфету, когда Гренвиль возник передо мной сам.

— Леди Сандерс, — он склонил голову, и в его серо-голубых глазах мелькнуло что-то тёплое. — Надеюсь, вы не избегаете меня нарочно.

— Напротив, милорд, — я улыбнулась ему, на этот раз совершенно искренне. — Я искала случая вас поблагодарить.

— За что?

— За моё спасение на приёме у леди Джерси, — негромко сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Тогда… у меня не было возможности поблагодарить вас должным образом.

Я намеренно не упомянула ни Ньюгейт, ни мистера Форда, ни расследование. Здесь было слишком много ушей, но Гренвиль понял меня без уточнений: на мгновение его веки дрогнули, как у человека, которому, наконец, назвали верный пароль. Он посмотрел на меня долго и внимательно так, как в театральном коридоре смотреть не полагается, и этот взгляд словно отсёк нас от гудящего вокруг театра.

Голоса у буфета, звон упавшего стекла, шарканье туфель по паркету, мелькание лакейских ливрей — всё это отошло на задний план, став невнятным шумом. Пространство сузилось до расстояния вытянутой руки, когда Гренвиль сделал полшага ближе. Жест был рассчитан: он сократил дистанцию ровно настолько, чтобы я почувствовала его дыхание и слабый запах одеколона. Он явно хотел, чтобы я знала: этот шаг сделан намеренно.

— Было бы прискорбно, — произнёс он вполголоса, и этот низкий тон, вибрирующий под шумом толпы, предназначался только мне, — если бы Лондон потерял столь умную женщину из-за глупости одного покойного виконта.

Он выдержал паузу, давая мне время прочувствовать вес сказанного, и добавил ещё тише:

— И столь красивую. Хотя последнее замечание, вероятно, неуместно в нынешних обстоятельствах. Я прошу вас меня простить.

Слово «красивую» он произнёс так, что последовавшее извинение выглядело лишь вежливой рамой, в которую он намеренно вставил запретное признание. Я не отступила, любая светская манерность сейчас показалась бы мне фальшивой. Мы оба знали, на каком краю я стояла всего несколько дней назад, и оба знали, кто именно меня от него оттащил.

— Я прощаю вас, милорд, — отозвалась я, поймав себя на том, что мой голос стал чуть глуше.

Гренвиль медленно выпрямился, и между нами снова легла положенная тень светской дистанции. Но я успела заметить, как он коротко, почти незаметно провёл большим пальцем по ободку собственной трости. Этот жест, выдававший скрытое напряжение, понравился мне больше самих слов: человек, так тонко рассчитавший эффект, теперь сам проверял, не перешёл ли он грань.

— Вы ведь, как я слышал, не намерены покидать Лондон в этом сезоне? — спросил он с привычной светской лёгкостью, за которой теперь явственно сквозило сожаление.

— Не намерена, — ответила я, заставляя себя вернуться к деловой интонации. — Запускаем новую линию на производстве. Это требует моего ежедневного присутствия.

— Весьма жаль, — произнёс Гренвиль, и в этой короткой реплике снова прорезалась теплота, которую я уже начинала узнавать. — Графиня Мортон звала меня в своё поместье в Суррее в июле. Собирается небольшое общество, обещают прогулки на реке и лучший крыжовенный крем в Англии. Я надеялся, что смогу рассчитывать на встречу с вами там. Но производство, разумеется, важнее.

— Куда важнее, — подтвердила я. — А что до вас, милорд? Полагаю, вы тоже намерены сменить столичную пыль на свежесть загородных парков?

— Мне придётся сменить её на нечто менее приятное, — небрежно бросил он. — Меня отправляют с дипломатическим поручением в Берлин. На шесть недель, а возможно, и дольше.

— Берлин.

Я на секунду замерла, сохраняя на лице прежнее выражение. Берлин. От него до Силезии пара дней пути… а именно там, если мне не изменяла память, уже пытались делать сахар из свёклы. Без особого успеха, кажется: очистить толком не смогли, но саму свёклу уже получили.

Я едва удержалась от того, чтобы схватить Гренвиля за рукав.

— Милорд, — произнесла я, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно, — у меня к вам странная просьба.

Он поднял бровь.

— Странная?

— Крайне странная. Если вас не затруднит, не могли бы вы привезти мне из Пруссии семена свёклы. Белой силезской так она называется. Говорят, её разводят там какие-то прусские помещики. Я заплачу за любые издержки.

Гренвиль замер. Потом медленно, недоверчиво, переспросил:

— Семена?

— Семена, милорд.

— Свёклы?

— Именно.

Несколько секунд он смотрел на меня с выражением, которое бывает у человека, ожидавшего услышать одно и услышавшего совершенно другое. Потом лицо его дрогнуло, и он негромко и коротко рассмеялся, удерживая этот смех в рамках приличий, но вполне искренне.

— Леди Сандерс, — произнёс он, отсмеявшись, — я был уверен, что меня уже невозможно удивить. Оказалось, я глубоко заблуждался. Самая удивительная женщина из всех, кого мне довелось знать, стоит передо мной и просит привезти ей… семена свёклы.

— Белой силезской, милорд. Это важно.

— Белой силезской, — повторил он, словно пробуя фразу на вкус. — Что ж, привезу. И, если позволите, немецкий ботанический каталог в придачу. Вдруг вам понадобится.

— Буду признательна.

— Вы понимаете, что мне будет любопытно узнать, зачем они вам?

— Узнаете,