Дигамма. Сборник - Ив Бонфуа

поэзии, то есть как нечто трансцендентное по отношению к любому дискурсу» (это сходство объясняется тем, что математические объекты — скажем, круг — не имеют аспектов, на которые понятийная мысль разлагает живые существа или неживые предметы). Совокупность простых чисел — особенно яркий пример такой целостности и напоминает в этом отношении небесные туманности, которым недаром часто дают имена собственные. «Этот бесконечный — а его бесконечность доказана — ряд чисел, распределенных без всякой видимой закономерности, как если бы случай царил в нем так же, как в нашей жизни или в межзвездных промежутках, — в точности то, что может создать у нас чисто поэтическое впечатление некоего единого, полного, непостижимого присутствия: присутствия в его абсолютном проявлении. И каждое простое число уже по определению — пример неразложимости, какая характеризует человеческое присутствие, противостоящее понятиям, наперекор их попыткам в него внедриться».

162

вернуться к божественному неведению — в той же беседе Бонфуа, отвечая на вопрос о смысле, который он в данном случае придает словосочетанию la divine ignorance, прежде всего выражает надежду, что читатель не рассматривает это словосочетание обособленно, вне контекста: «…я питаю недоверие к слову „божественный“, так как оно может создать впечатление, будто я склонен помещать в точку схода вопросов, которые мы себе задаем, некоего бога, стоящего по ту сторону видимости (métavisible)». Эпитет из религиозного дискурса здесь призван лишь подчеркнуть особенную ценность «тех ситуаций — часто каких-то встреч, отношений любви, — когда мы забываем о том, что нам внушает аналитическая мысль» с ее частичными представлениями, замещающими предмет нашего взгляда. Именно в этом смысле «неведение о человеке, которого мы любим», можно назвать божественным, ведь оно сводит на нет «любые наши умозрительные представления о нем, превращающие его в простую схему, абстракцию. Такое неведение, незнание создает возможность для беспрепятственной эманации той яви, какую представляет собой этот человек или природный объект». Неведение, о котором говорит поэт, принципиально отличается от мистического «священного незнания» Псевдо-Дионисия или «ученого неведения» Николая Кузанского. Мистик в своем «переживании присутствия» хочет продвинуться максимально далеко, вплоть до момента, когда «предмет, сделавший это переживание возможным, полностью растворится в нарастающей интенсивности ничем не опосредованного восприятия», когда «в сознании останется только пустота, тьма». Но поэт не готов примиряться с такой отстраненностью от «людей, живущих рядом с нами», жертвовать ими ради мистического опыта.

163

стихотворение Мэтью Арнольда «Dover Beach» — цитируется финальная строфа стихотворения «Дуврский берег»:

Любимая, пускай верны

Всегда друг другу будем я и ты!

Наш мир лишь кажется страной мечты,

Прекрасным, ласковым, как дни весны, —

Он не подарит нам ни теплых слов,

Ни радости, ни помощи в беде.

И мы блуждаем в темном поле, где

Любой любого умертвить готов,

В ночи, где сшиблись полчища слепцов.

164

Ah, love… «darkling plain» (любимая… «темное поле», англ.) из цитируемого стихотворения Мэтью Арнольда.

165

Примечание автора:

Семь стихотворений в прозе, составивших вторую часть цикла, были написаны в 2013 году после неожиданного краткого посещения дома, куда меня в детстве ежегодно привозили на лето, горячо любимого места, где, однако, после войны мне ни разу не довелось побывать.

Речь идет о большом двухэтажном каменном доме в деревне Сен-Пьер-Туарак, где жили дед и бабушка Ива Бонфуа по материнской линии. Этот дом и летние поездки из Тура в Туарак, продолжавшиеся до 1936 г. включительно, он описал в повести «Внутренняя область» (1972). Осенью 2013 г. Матильда Бонфуа, дочь писателя, ненадолго арендовала этот дом для родителей.

166

молодая женщина с печальным лицом, в платье, расшитом мелкими плодами и цветами — возможно, Элен, мать поэта. В то же время эта фигура сближается с Церерой-Землей, сквозным образом стихов и прозы Бонфуа, и с дочерью Цереры Корой, еще одним олицетворением земли, весны и плодородия.

167

Обнимая друг друга, почти нагие, там спят небо и земля — священный брак, еще один сквозной образ творчества автора.

168

«Я знаю всё» — ежемесячный журнал, основанный Пьером Лафиттом, выходил в 1905–1939 гг.; до 1921 г. на обложке журнала был действительно изображен человек с головой в виде земного шара.

169

приколотым к платью образком Святого Духа в серебряной оправе — «saint-esprit», ювелирное украшение с изображением голубя.

170

Железные юлы, красные и желтые — Бонфуа имеет в виду эпизод своего раннего детства, когда в лавке Петрониллы «кузену Роже» подарили игрушечную скрипку, а ему самому — всего лишь юлу («Le sens d’un premier écrit», Traité du pianiste et autres écrits anciens, 2008, p 32). Как он признался в частном письме, написанном незадолго до смерти, это было «одним из событий моей жизни, имевших огромное значение», «моим большим несчастьем».

171

Вне всякого сомненья, мир, где оно хочет держать меня в плену, — сплошная иллюзия, хотя когда-то я и научился себя от нее защищать — искусительные иллюзии, внушаемые пространством и разрушающие место, — одна из тем повести Бонфуа L’Arrière-Pays, 1972 (рус. пер.: Внутренняя область, М., Carte blanche, 2002).

172

О, это ты? Как ты вырос! — еще одна, уже посмертная, встреча с участником внутреннего диалога (бессознательным или «двойником»).

173

в неглубоком ручье — точная цитата из стихотворения Малларме «Надгробье». В этом стихотворении, посвященном памяти Верлена, ручей символизирует и смерть, и поэзию. К образу «неглубокого ручья» Бонфуа обращался и в более раннем сонете «Могила Поля Верлена» (Б-2012, с 195).

174

Бонфуа отчасти уравнивает в правах дом деда и бабушки в Туараке, куда его в детстве возили на лето, и дом в Вальсенте, где он и его жена провели лучшие годы жизни.

175

переменчивый, то одной, то другой окраски, песчаник — песчаник, как и дикая лаванда, — примета Вальсента, один из лейтмотивов поздних книг Бонфуа.

176

пахнет зерном — после изгнания монахов в XVIII веке в нефе Вальсентской церкви сделали перекрытие и использовали чердак для хранения зерна.