Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

в 1871 г., следовательно, был на год моложе Ленина. Он был сын дворянина – помещика Вятской губернии, учился в казанской гимназии, но был из нее исключен за «вредное направление мыслей», что повлекло разрыв с семьей и большие материальные лишения. Вместо того чтобы сидеть на школьной скамье, Федосеев часами сидит в библиотеках, читает, читает и наконец, с подсказом со стороны, находит, что ему нужно. «В 1888 году все настойчивее и настойчивее среди молодежи начал проявляться интерес к имени Маркса, причем в связи с разговорами о марксистском направлении начали произносить не вполне конспиративно имя Н.Е. Федосеева и очень конспиративно – имя литератора и статистика П.Н. Скворцова»[144].

Л.Б. Каменев

Скворцов – земский статистик в Казани, потом в Нижнем, Новгороде, был намного старше Федосеева, и это он толкнул его к марксизму. Сам Скворцов, став в начале 80‐х годов марксистом, в отличие от других, пришел к этому учению не под влиянием Плеханова, а киевского профессора Зибера (1844–1888 гг.), оставлявшего в тени революционные выводы Маркса, но принимавшего без всяких поправок его экономическую теорию. М. Горький, знавший Скворцова по Нижнему Новгороду, изображает его человеком не от мира сего и большим чудаком. «Аскет, он зиму и лето гулял в легком пальто, в худых башмаках, жил впроголодь и при этом еще заботился о “сокращении” потребностей, питаясь в течение нескольких недель одним сахаром, съедая его две осьмых фунта в день, не больше и не меньше». М.Г. Григорьев, тоже знавший Скворцова, указал, что его портрет нарисован Горьким совершенно ложно: «Худые башмаки и сокращение потребностей» были у Скворцова следствием не аскетизма и чудачества, а плохого заработка. Скворцов был знатоком I и II тома «Капитала» Маркса. Он знал в них чуть ли не наизусть целые страницы и мог часами составлять разные схемы, следуя за формулами, набросанными Марксом во II томе «Капитала».

У Федосеева другая натура. Он не мог довольствоваться смакованием головоломных манипуляций в идейном монастыре. Он остро сознавал, что прежнее, народническое мировоззрение треснуло и ломается, а так как без «цельного мировоззрения», по его убеждению, «жить никак нельзя», нужно скорее старое учение заменить другим, инспирируемым марксизмом. Он хочет быть его глашатаем. Знания Федосеева, а об этом все говорят, были удивительны для его возраста. И так как он умел их защищать, к нему прислушивались, с ним считались. Не будучи студентом, он оказывается в числе членов Верхне-Волжского студенческого землячества; младший по возрасту, он занимает в нем руководящее положение. Неутомимый пропагандист, он посещает кружки и собрания всех направлений. В целях обмена мнений между лицами разных убеждений он часто способствовал созыву таких собраний, откуда, вероятно, и пошла молва о каких-то, будто бы многочисленных, федосеевских кружках марксистского характера. У М. Горького в автобиографическом очерке «Мои университеты» есть страничка, живо описывающая его встречу в конце 1887 г. с Федосеевым в кружке, тайно собравшемся в полночь, чтобы слушать чтение появившейся в Казани книги Плеханова «Наши разногласия», возбуждавшей острые споры. «Вслед за ветеринаром Лавровым, писал Горький, я шагал в полночь Арским полем к месту собрания». «Молча перелезаем через забор, идем густо заросшим садом… Остановись у стены дома, тихо стучи в ставень наглухо закрытого окна, – окно открывает кто-то бородатый, за ним я вижу тьму и не слышу ни звука. “Кто?” – “От Якова”. – “Влезайте!” В кромешной тьме чувствуется присутствие многих людей, слышен шорох одежд и ног, тихий кашель, шепот. Вспыхивает спичка… я вижу у стен на полу несколько темных фигур… “Занавесьте окна, чтобы не видно было света сквозь щели ставень”. Сердитый голос громко говорит: “Какой это умник придумал собрать нас в нежилом доме?” – “Тише!” В углу зажгли маленькую лампу. Комната – пустая, без мебели, только – два ящика, на них положена доска, а на доске – как галки на заборе – сидят пятеро людей. На полу у стен еще трое и на подоконнике один, – юноша с длинным волосами, очень тонкий и бледный (Федосеев. – Н.В.). Кроме его и бородача, я знаю всех. Бородатый басом говорит, что он будет читать брошюру “Наши разногласия”, ее написал Георгий Плеханов… Во тьме на полу кто-то рычит: “Знаем!” Таинственность обстановки приятно волнует меня… Чувствую себя верующим за утренней службой во храме и вспоминаю катакомбы первых христиан. Комнату наполняет глуховатый бас, отчетливо произнося слова. “Ерунда”, – снова рычит кто-то из угла… В комнате гудят пониженные голоса, они сцепились в темный хаос горячих слов, и нельзя понять, кто что говорит. С подоконника над моей головой насмешливо и громко спрашивают: “Будет читать или нет?” Это говорит длинноволосый бледный юноша. Все замолчали, слышен только бас чтеца… Чтение длится утомительно долго, я устаю слушать… Как-то сразу, неожиданно пресекается голос чтеца, и тотчас же комната наполнилась возгласами возмущения. “Ренегат!” “Медь звенящая!” “Это – плевок в кровь, пролитую героями”. “После казни Генералова, Ульянова…” И снова с подоконника раздается голос юноши: “Господа, нельзя ли заменить ругательства серьезными выражениями по существу?”

Я не люблю споров, не умею слушать их, мне трудно следить за капризными прыжками возбужденной мысли… Юноша, наклонясь к подоконника, спрашивает меня: “Вы – Пешков, булочник? Я – Федосеев. Нам надо бы познакомиться. Собственно – здесь делать нечего, шум этот – надолго, а пользы в нем мало. Идемте?” О Федосееве я уже слышал как об организаторе очень серьезного кружка молодежи, и мне понравилось его бледное нервное лицо с глубокими глазами. Идя со мною полем, он спрашивал, есть ли у меня знакомства среди рабочих, что я читаю…»

13 июля 1889 г. жандармерия положила конец кипучей активности Федосеева. Он был арестован в селе Ключищи, в 35 километрах от Казани, где начал организовывать нелегальную типографию для печатания прокламаций. В казанской тюрьме, находясь под предварительным следствием, он провел 15 месяцев. Количество книг, которые он читает и изучает, таково, что изумляет всех, в том числе и начальника тюрьмы, заявившего, что в тюрьме среди политических заключенных он не видел до сих пор ничего подобного. Приговоренный по делу о типографии к 15 месяцам заключения, Федосеев проводит их в петербургской тюрьме – «Кресты». Освобожденный из нее в феврале 1892 г., он поселяется во Владимире, продолжает революционную деятельность, очень скоро снова арестовывается и в 1893 г. высылается на три года в Сольвычегодск Вологодской губернии[145]. При посредстве М.Г. Гопфенгауз, в качестве невесты посещавшей Федосеева в тюрьме, сначала в Петербурге, потом Владимире, Ленин входит с ним в переписку. Она касается опубликованных Михайловским в «Русском богатстве» выдержек из адресованных ему полемических писем Федосеева. Переписка идет и по другому вопросу. Для сборника «Материалы к характеристике нашего хозяйственного развития» (вышел в 1895 г.) Ленин написал статью «Экономическое содержание народничества» (это его первая статья, появившаяся в печати). В ней