Мельница 5 - Михаил Васильевич Шелест

Да и Гришка ничего толком не знал, а наговорил с три короба. Не до рассказов мне было на переходе от Японии домой после случившегося. А тут я с толком и расстановкой описал весь ход событий. Даже самому стало страшно.

— Это пи*дец, — сказал кто-то из парней. — И сколько там было этих япошек?

— Кто знает? — сказал я. — Производство урана — это не пять человек. И не сто, я думаю.

— Да-а-а, — произнёс кто-то в темноте и все вздохнули. — Спой лучше. У тебя песни веселее, чем твои истории. Даже «пока горит свеча». Вот её спой, пожалуйста.

Я спел. И как-то большинство ребят разошлись. А я ещё немного попел баллады, надо было выплеснуть через горловую чакру грусть-тоску, и тоже пошёл спать.

Так проходили один за другим дни отдыха у моря, похожие один на другой, как дни запоя, чем они, впрочем, и были. Только мой «запой» был умышленным и управляемым. Утром я занимался готовкой еды. Чаще всего, это была жарка рыбы, выловленной Олегом, который тоже вошёл в мой режим.

Со вчерашнего дня обычно оставалась уха, которую мы варили на ужин из оставшейся рыбы, которая дожидалась своей «участи» в садке, устроенном нами в море у берега из сети и металлических труб. Олег привозил рыбу живой, и мы выпускали её в садок. Очень удобно было. И днём ребята уходили порыбачить, поэтому мы постоянно были со свежей рыбой разной пищевой ценности. Камбала шла на жарёху, а бычки, краснопёрка, пеленгас — на уху. Пеленгаса я бил из подводного ружья. Его много паслось в траве на мелководье. Пеленгас — это родственник кефали. Из одного семейства рыбы.

У пеленгаса широкая лобная часть головы и радужка глаз красноватого или оранжевого оттенка, что отличает его от других видов кефалей. Есть у нас и кефаль, но она водится в более спокойной воде в закрытых мелководных бухтах. Там её ловят сетями. На крючок у нас кефалевые не ловятся. Питается пеленгас мелкой живностью цепляющейся за растения. Поэтому кажется, что травоядные они, так как «пасутся» в траве.

И пеленгас крупнее кефали. Доводилось добывать экзмпляры почти в метр длинной, и весом до семи килограммов.

Я музицировал уже по просьбе ребят. Особенно им нравилась песня «Когда проходят дни запоя»[1] Митяева. Вообще, песни Олега Григорьевича ребятам «заходили» все без исключения. Сашкин «Битлз» не волновал, а Митяевские[2] нравились. Сейчас Олег Григорьевич был ещё не особо известен, но его песня «Как здорово», стала гимном прошлогоднего бардовского фестиваля. И я не присваивал его песни, а просто пел то, что мне нравилось, называя автора, если спрашивали. А песня «Лето — это маленькая жизнь» стала гимном этого места и этих ребят.

Они даже пытались записать меня на магнитофон «Весна», но я, когда уезжал после недельного «отпуска», оставил Гришке мою кассету с этими песнями. Пусть слушают. До конца лета ещё далеко, а сюда приезжают и новые ребята. Все же работают. И отпуск у всех по-разному наступает. Они тут с мая обычно место занимают. И традиции этой уже не один год.

— Молодцы они, — думал я, крутя «баранку». — Удивительно дружные ребята.

Я, почему поехал домой? Понял, что прошёл психотерапию и надо заниматься делом. Сковороду, кстати, я им оставил. Всё равно, они имущество будут на грузовике вывозить.

Надо было подготовить квартиру к приезду Тиэко. У неё с октября начиналась учёба в нашем Дальрыбвтузе. А у меня даже кухонная техника ещё стояла в упаковке. Надо было определить ей место, нарисовать эскизы мебели, заказать кухонный гарнитур, прокрасить части, а это та ещё работёнка, и собрать. Тоже, тот ещё процесс. Но я шуруповёрт в Японии купил. Плюс, протянуть воду, канализацию и электрический кабель в одну из комнат, определённую мной под кухню. А кухню совместить с ванной комнатой, для чего: сломать вентиляционную шахту, проложить трубы-воздуховоды… Короче… Планов — громадьё, а времени хрен, да маленько. Да и отпуск у меня заканчивался. А в институтском спортзале тоже ремонт шёл. В спортзалах, да. На Ленинской спортзал мы тоже подсуетились и в смету включили.

Ректор, после того как я его в феврале за один «сеанс» исцелил от вялотекущей пневмонии, кроме как «Михаил Васильевич» ко мне не обращался. Хотя он вообще был мужик культурный и интеллигентный. Короче, убеждать его у меня получалось. Тем более, что весь ремонт — это покраска стен, колонн и двери, побелка потолка и циклевание полов. Почему-то женщины ремонт незаметно переложили на меня. И сопротивляться этому было себе дороже.

С женщиной спорить — наживать себе врага. Женщина — не переубеждаемое существо и безопаснее для здоровья сделать так, как она хочет. Русская женщина. Если один раз поспоришь с начальницей, она тебя со свету сживёт, а если с женой, то так и будешь всю жизнь спорить. Или она тебя со свету сживёт, как приключилось с Гришкой Мицурой, когда тёща его первой жены оказалась практикующей ведьмой. И это не фэнтези. Так и случилось в моём том прошлом-будущем. Как бы в этом настоящем Гришку от первой женитьбы уберечь. На следующий год сия свадьба должна состояться.

Эскизы я набросал минут за тридцать. Измерения отобрали большую часть времени. И поехал на нашу мебельную фабрику, где работал один из моих новых знакомых. Генка Табакин работал водителем грузовика и уехал с «Трёх Поросят» за пару дней до меня. Но познакомиться мы с ним успели. И сговориться успели. Я-то знал ещё раньше, где он работает, потому и поспрашивал его на предмет пристройки заказа на распил древесины или ДСП на худой конец. Но я, всё-таки рассчитывал на «массив», ибо красить ДСП я уже заманался.

Генка говорил, что обедает он по часам в заводской столовой, а потом курит за пределами фабрики. На территории фабрики была зона «Не курить!».

Там я Генку и встретил.

— Привет! — поздоровались мы.

— Эскизы привёз?

— Привёз, — кивнул я. — Массив есть?

— У нас всё есть, как в Греции, только не про всех честь, — сумничал Генка. Ему было около тридцати, как и Генке Мицуре.

— Плачу вдвое, — напомнил я.

— Да, помню, помню. Ясень есть, дуб, берёза и ёлка.

— Ух ты! — удивился я. — Но ясень и берёза для кухни сразу отпадает. Влагу боится. Дуб — самое то. Он и не гниёт.

Генка покрутил головой.

— Это очень