Тег #Противостояние - Ник Тарасов

— Аркадий, у вас есть кому позвонить, чтобы это не легло в стопку и не пролежало там до Нового года?

Он повернул голову, посмотрел на меня внимательно, а не сквозь. Взгляд у него был тяжёлый, уставший.

— Есть, — сказал он. — Уже позвонил. Двоим.

— Это очень хорошо.

Он снова посмотрел на закрытую дверь реанимации. Несколько секунд молчал, потом заговорил, не поворачиваясь ко мне:

— Она мне, кстати, говорила, что вы соображаете зрело и быстро. — Он криво усмехнулся, но улыбки в этом не было, скорее было что-то нервное. — Я думал, влюблённая девчонка нахваливает парня от буйства гормонов… Извините.

— Да ничего.

Дверь реанимации открылась, и мы все трое подскочили, как по команде. На секунду я даже подумал, что сейчас кто-нибудь выйдет к нам и наконец скажет, что с Леной. Вышла медсестра с пустым лотком, посмотрела на нас без интереса и ушла по коридору. Дверь закрылась, и вместе с ней снова захлопнулось это короткое, почти физическое ощущение надежды.

Мы сели обратно…

Про травмы мне рассказала Катя, мать Лены. Ровным механическим голосом, каким люди повторяют выученное наизусть, потому что своими словами это произносить невозможно. Она говорила, глядя куда-то перед собой, будто видела там не больничную стену, а Лену ещё утром, бодрую, здоровую, собирающуюся по своим делам и даже не подозревающую, что через несколько часов её жизнь будет висеть на тонких трубках и показаниях приборов.

Закрытая черепно-мозговая травма. Перелом левой бедренной кости. Сломанные рёбра, четыре штуки, и одно из них пробило лёгкое. Пневмоторакс, поставили дренаж, подключили к аппарату вентиляции. Ушибы, ссадины, содранная кожа на плече и на бедре — это уже мелочи, про которые врач сказал «в остальном… мягкие ткани». От этих слов почему-то становилось ещё хуже: будто всё, что можно было назвать просто ранами, уже считалось мелочью на фоне остального.

Без сознания с момента, как её подобрали. Не открывала глаза, не отвечала, не знала, что родители приехали и сидят в нескольких шагах от двери. Состояние крайне тяжёлое, стабильное. Врач произнёс это спокойно, профессионально, без лишних слов, и Екатерина теперь повторяла их почти дословно, цепляясь за каждое слово, в котором можно было найти хоть какую-то определённость.

— Критическое, — сказал Аркадий. — Он сказал «крайне тяжёлое», а это критическое, чего уж.

— Не говори так, — сказала Екатерина.

— Я называю вещи своими именами.

Я слушал и складывал это в голове в картинку, потому что по-другому не умею. Голова, нога, рёбра, лёгкое. Её сбило и протащило. Она весит пятьдесят с чем-то килограммов вроде и на ней была та серая куртка с капюшоном, которую она купила недавно и три дня радовалась, что нашла со скидкой.

Пятьдесят килограммов против двух с половиной тонн.

— Как вас нашли? — спросил я. — Вас, родителей, я имею в виду.

— Студенческий, — сказал Аркадий. — В сумке лежал. Через институт вышли на персональные данные, оттуда домой. Катя трубку взяла. Потом сразу же позвонила мне. И вот мы здесь.

Он замолчал и потёр лицо ладонью, сверху вниз, будто снимал что-то.

— А про вас я вспомнил уже часа через два. Ещё перед вашим путешествием в Таиланд она мне листок дала, там ваш сотовый и одно слово написано — «Артём». Сказала: пап, положи в бумажник, пусть лежит. На крайний случай.

Он достал бумажник и показал мне этот листок. Уголок тетрадного, в клетку. Её почерк, и «Артём» с длинной палочкой над «ё».

Я на этот листок посмотрел, и мне пришлось встать и отойти к окну, прикрыв рот ладонью. Кое-как сдерживая себя, чтобы не пустить слезу в такой душераздирающий момент. «На крайний случай»…

Я очень для неё важен.

За окном было темно, стоянка внизу горела двумя фонарями, и по краю лужи ходила ворона. Я стоял и очень старательно дышал носом. Четыре — вдох, шесть — выдох. Техника, которая на пароме у Ко Лана сорвалась к чертям и заработала только тогда, когда Лена взяла мою руку двумя руками и стала считать вслух вместе со мной.

Она тогда не побежала за людьми и не стала спрашивать, что со мной. Просто села рядом и дышала.

Я, значит, могу поднять сеть на сто машин, вытащить базу с мёртвого сервера и провести переговоры так, что человек уйдёт довольный и без денег. А тут стою у окна, смотрю на ворону и не могу сделать ровным счётом ничего. Понимая всё же при этом, что медицина — не моя область компетенции. Но внутри свербило, был весь на нервах, как-то хотелось спасти, помочь… Только не знал как.

Знал лишь, что всё в руках врачей сейчас.

Вернулся, сел.

— Аркадий, я хочу помочь. Но не знаю как. Скажите, чем я могу быть полезен?

— Чем? — Он задумчиво переспросил и на несколько секунд замолчал. — Да особо ничем, Артём. Тут все всё делают. Врачи занимаются своим делом, мы своим. Сейчас главное — чтобы она пережила эту ночь.

— Ну, я могу привезти консультанта из Москвы. Не знаю… Нейрохирурга. Не завтра, но послезавтра он будет здесь. Я могу оплатить палату, лекарства, любые препараты, которых тут нет. Я могу договориться о транспортировке, когда её можно будет везти. Если понадобится оборудование или что-то ещё — только скажите.

Он повернулся ко мне всем корпусом. Посмотрел на меня прямо и внимательно.

— Деньги есть, — сказал он спокойно. — У меня, Артём, деньги есть. И связи есть. И москвича я, если надо, завтра к утру привезу, а не послезавтра.

— Понял.

— Не обижайтесь. У Лены будет лучшая медпомощь, какую мы сможем ей обеспечить. Если понадобится специалист, его найдём. Если понадобится лекарство — привезём.

— Не-не, всё нормально, без обид. Я просто выложил на стол всё, что у меня есть. Больше у меня ничего нет.

Он помолчал, глядя на закрытую дверь реанимации. Потом положил свою ладонь мне на плечо и один раз сжал.

— Есть, — сказал он. — Вы бросили всё и сразу же приехали сюда, к Лене. Вы начали думать, чем можете помочь. Это о многом говорит. И мне этого достаточно.

Я кивнул и снова посмотрел на дверь.

За ней сейчас была Лена. Врачи что-то делали, скальпель, операция, кровь, приборы показывали какие-то цифры, кто-то ходил по коридору, открывал шкафы, менял лекарства. А мы сидели здесь, в ожидании…

Мы просидели так до позднего вечера.

* * *

Врач наконец вышел. Мужчина лет сорока в зелёном хирургическом костюме, в белой шапочке, сдвинутой на затылок, и с очень усталыми глазами. На лице остались следы от