Тег #Противостояние - Ник Тарасов

— Аркадьевна?

— Да.

— Реанимация, третий этаж, левое крыло. Туда не пустят. Родственники в коридоре сидят.

— Да, я понимаю.,

Лифт был занят, я пошёл пешком. Лестница гулко отдавала каждый шаг, и на каждом пролёте мне хотелось идти быстрее, хотя быстрее уже было некуда.

На третьем этаже коридор оказался длинный и пустой, с рядом стульев вдоль стены, привинченных к общей металлической планке. Под потолком горели лампы дневного света, и одна из них, ближняя, мигала с неприятным сухим мерцанием. Интерфейс отозвался сам собой, без спроса, тускловатой строчкой у самой лампы.

[Стартер: выработан. Пускатель: замена]

Да уж! Я мог бы починить эту лампу за две минуты, если бы мне дали стремянку и новый стартер. Мог бы хотя бы сказать, какой именно элемент вышел из строя. Больше я в этом коридоре починить ничего не мог… Спасибо, дорогой интерфейс, ты, как всегда, «вовремя и по делу». Привычка технаря — лишь бы что-нибудь сломанное отремонтировать. Только, учитывая, где я находился, я не имел компетенций отремонтировать главное — Лену…

Они сидели у самой двери с табличкой «Отделение реанимации и интенсивной терапии. Вход воспрещён». Отец Лены смотрел в пол, а его жена сидела рядом, сцепив руки на коленях. По коридору больше никого не было. Они оба подняли головы, когда я подошёл.

Мужчина поднялся мне навстречу, когда я был ещё шагах в десяти. Высокий, за метр восемьдесят пять, шатен, почти без проседи, с относительно короткой стрижкой, стильной укладкой и прямой спиной, которая никуда не делась даже здесь. Тёмное пальто он держал на сгибе руки, шарф висел на ней же, свисая двумя концами. Под бахилами видны были ботинки. Дорогие и заляпанные грязью до самого верха.

Чувствовалось, что это человек, который привык, что при его появлении в помещении разговоры становятся тише. Даже сейчас в нём оставалась эта привычка держаться собранно, хотя пальцы нервно теребили край висевшего на руке пальто.

Кого-то он мне внешне напомнил… кого-то очень знакомого по внешности… Хмм… А, ну да, точно! Он мне чем-то напомнил Фрэнка Танкреди из Prison Break в исполнении Джона Хёрда.

Сейчас он стоял в больничном коридоре, и всё это ему не помогало ни на копейку.

— Артём?

— Да. Здравствуйте.

Рука у него была сухая и очень крепкая. Пальцы сжали мою ладонь коротко, без лишнего усердия, и сразу отпустили.

— Аркадий. Без отчества, пожалуйста, я вас очень прошу. Ни к чему эти условности.

— Хорошо.

Женщина осталась сидеть. Невысокая, светлые волосы собраны и уже растрепались с одной стороны, в кулаке смятый носовой платок. На коленях лежала светлая куртка. Лицо у неё было опухшее, а глаза — сухие, что почему-то оказалось страшнее слёз.

— Екатерина, — сказала она и всё-таки встала. — Екатерина Вячеславовна, но вы Екатериной зовите. Вы Артём, да? Она про вас говорила.

И вот тут её прорвало.

Она заплакала сразу, без разбега, прижимая платок ко рту, и я стоял перед ней с пустыми руками и не знал, что делать. У меня в прошлой жизни, да и в этой уже, был разный опыт общения с разными людьми. Я умел договариваться, спорить, убеждать, увольнять, мирить людей после скандалов. Опыта утешать мать, у которой в двадцати метрах за дверью в больнице лежит дочь, у меня не было.

Я сделал единственное, до чего додумался. Подошёл и осторожно обнял её за плечи. Она вцепилась мне в рукав куртки и уткнулась лбом куда-то под ключицу, продолжая плакать уже тише, почти беззвучно.

— Одна же она у нас, — сказала она в куртку. — Одна, Артём. Ну как же так…

Я ничего не ответил. На такие слова вообще нечего отвечать. Можно сказать десять правильных фраз, и каждая будет звучать хуже молчания…

Аркадий смотрел в сторону, на мигающую лампу. Лицо у него оставалось почти неподвижным, только челюсть временами напрягалась.

Потом мы сели. Оказались рядом все трое, на этих привинченных стульях, и я поймал себя на том, что мы сидим ровно как в очереди — плечом к плечу. Только никто здесь ничего не ждал, кроме одного ответа, который мог изменить всё.

— Что известно уже сейчас? — спросил я.

Аркадий положил ладони на колени. Крупные ладони, с широкими ногтями. Несколько секунд он смотрел на них, будто собирал мысли, потом поднял глаза.

— Мало, — сказал он. — До обеда было дело. На Холодильной, ближе к повороту во двор. Она шла по тротуару. Машина шла сзади, её вело, вынесло на тротуар и дальше по прямой. Не остановился.

— Кто-то видел?

— Двое. Женщина из аптеки напротив и парень какой-то прохожий. Показания разные, толку немного. Говорят, джип. Большой, тёмный. Женщина говорит — чёрный, парень говорит — то ли чёрный, то ли тёмно-синий, дождь накрапывал, не разобрал. Кто-то из них сказал, что похож на «Лэнд Крузер».

— Номера?

— В грязи, прям чёрные полностью. Оба это сказали. Осень, все в грязи, но у него, говорят, номера были замараны наглухо. Спереди тоже.

Я представил эту машину на мокрой дороге, грязные номера, тротуар, по которому несколько секунд назад шла Лена. Картинка возникла слишком легко, и я сразу от неё избавился.

Я молчал и смотрел, как у него подрагивает мизинец на правой руке. Мелко, часто. Он этого не замечал.

Номера, залепленные грязью в обе стороны, в городе, где ливневая канализация работает через раз, — вещь настолько обычная, что доказать по ней ничего невозможно. И одновременно вещь, от которой у меня внутри что-то холодно и агрессивно щёлкнуло. Потому что значительная часть чинуш — как тот мемный мэр Липецка, который нагло врал на камеру по поводу строительства участка дороги, постоянно перенося сроки, а потом ещё и возмутился, почему у него журналисты постоянно об этом спрашивают. Не понимая, что мэр — это не царёк, не князёк, не какая-то элитная каста, не инвестор в дубайскую недвижимость, не авторитет. Мэр — это временная обслуга интересов города, которая обязана иметь вид лихой и придурковатый перед избранниками и отчитываться перед народом о реализации проектов за бюджетные средства. Отчитываться, реализовывая в установленные сроки.

Вот и с ливневыми канализациями точно та же история, как и с той многострадальной дорогой в Липецке, нахрен! И теперь номеров машины, сбившей Лену, нет!

— Милиция что?

— Работают, — он сказал это без выражения, будто докладывал о чужой аварии. — Опрашивают, просят записи с камер. Магазин там есть, отделение сберкассы, ещё автомойка через дом. Обещали к завтрашнему собрать, что