Видеосалон 1986 - Павел Смолин

действительно нечего — и что переводчик всё равно нужен, только работает он не переводчиком. В детском зале он клоун: сидит в темноте сбоку, и его слышно, и пока его слышно, темнота не считается.

Что кассету, которую он мне не продал и правильно сделал, я жду.

Что Лесков будет — баба Шура вышла на Клавдию, Клавдия на невестку, невестка на женщину из букинистического, и подписное издание в этом городе стоит в сервантах у половины населения, где его никто не открывал с семьдесят третьего года.

И в самом конце приписал:

«Приезжайте в мае. К маю у меня будет зал получше этого. Посмотрите, как они смотрят».

Заклеивая конверт, я подумал, что обещал человеку зал получше, не имея ни малейшего представления, откуда я его возьму.

Впрочем, аппарат в октябре я тоже обещал не имея.

А ещё под кроватью у меня третий месяц лежала кассета без наклейки, с одним иероглифом, нарисованным фломастером от руки, — купленная в Медведкове за трёшку как неликвид, потому что «кому ни покажу, крутят пальцем».

Я её так и не отсмотрел.

Всё откладывал на свободный вечер, а свободных вечеров у меня с октября не случалось ни одного.

Глава 20

Вторник в моём расписании стоял пустой уже шесть недель.

Все прочие дни были при деле: среда, пятница, суббота работали на кассу, воскресенье работало на будущее, понедельник я честно отдал уборке и перемотке. А вторник я держал под киноклуб, которого не было, и каждую неделю, доходя в тетради до этой строчки, испытывал чувство, знакомое мне по той жизни: чувство арендатора, у которого простаивает помещение.

В той жизни я бы поставил задачу отделу развития и забыл. Здесь отдел развития состоял из меня, и в первый вторник марта я пошёл в «Родину».

Ира провела меня через служебный вход, мимо кассы, мимо доски с приказами, из которых свежий был про экономию электроэнергии, — и по дороге инструктировала, вполголоса и по существу:

— Аркадий Ильич методист по кинообслуживанию в «Родине» с пятьдесят седьмого года работает. Это он директору сказал про Бергмана, когда ваша бумага пришла — помните, я рассказывала?

— Помню. Заступился, получается.

— Не за вас. За принцип. — Она остановилась у двери за малым залом. — И вот ещё. Он про вас всё знает. Не удивляйтесь.

— Чему?

Ира посмотрела на меня, как смотрят на человека, которого ведут знакомить с роднёй, и не стала портить сюрприз.

Каморка методиста была два на три, как каптёрка Николаича, только вместо графика смен под оргстеклом здесь лежала программа Недели французского фильма за шестьдесят восьмой год. Вдоль стены стояли подшивки «Искусства кино» — корешок к корешку, лет за тридцать. Пахло бумажной пылью, столярным клеем и остывшим чаем.

А ещё здесь была картотека.

Настоящая, библиотечная, в деревянных ящичках, и я потом узнал, что сделал её он сам, из ящиков от посылок. На каждый фильм, прошедший в этом городе с пятьдесят седьмого года, была заведена карточка: название, год, студия, число сеансов — и посещаемость, его рукой, тем самым аккуратным старым почерком с листка на кассе.

За столом сидел маленький сухой человек лет под семьдесят, в вязаной жилетке, в очках с дужкой, подмотанной изолентой.

— Полтора рубля, — сказал он вместо здравствуйте.

— Простите?

— Вход в ваше заведение стоит полтора рубля. Я интересовался. — Он снял очки. — В моём зале билет стоит пятьдесят копеек, и мой зал пуст. Садитесь, молодой человек. Вы ведь пришли меня покупать.

Начало мне понравилось. С людьми, которые сразу кладут на стол худшую версию тебя, разговаривать проще всего: их уже не разочаруешь.

— Пришёл, — согласился я и сел.

Следующие двадцать минут меня разбирали по карточкам.

Он знал про меня всё, и слово «всё» здесь надо понимать буквально. Он знал репертуар моих трёх вечеров с точностью до названия. Он знал про два сеанса и про то, что второй я ставлю тяжёлым. Он знал про воскресенье, про двадцать копеек и про три захода. Откуда — я понял быстро: у него была Ира, у него были билетёрши, у него был город, где все всё знают через одного, и у него была привычка методиста вести учёт всего, что показывается людям, независимо от того, законно оно или нет.

— С декабря, — он выдвинул ящичек и достал карточку, не глядя, пальцами, помнившими место, — вечерние сеансы «Родины» потеряли тридцать зрителей в день. Тридцать. Я веду цифры тридцать лет, у меня не бывает «примерно». Это ваши тридцать, молодой человек.

— Мои, — не стал отпираться я.

— И вы пришли предложить мне вторник. — Он положил карточку на стол, как кладут улику. — Мне докладывали. Клуб, чай, вступительное слово. В кладовке жилконторы, между боевиком про полицейского негра и фильмом, от которого дети не спят. Я ничего не перепутал?

— Ничего.

— Тогда слушайте меня внимательно, потому что повторять я не буду.

Он встал, оставшись мне по плечо и так, но в каморке стало совсем тесно.

— Кинотеатр — это не касса и не экран. Кинотеатр — это единственное место, где четыреста человек чувствуют одно и то же одновременно и знают, что чувствуют вместе. Я возил кино по деревням на передвижке, когда электричество было не в каждом сельсовете. Да что там — не в каждом райцентре! Я вешал простыню между двумя берёзами, и на эту простыню смотрело стоя всё село, и я видел, как оно дышит. А вы всё это меняете на телевизор в кладовке! По полтора рубля! И зал мой умирает, а вы на его похоронах устроили буфет!

Он сел, снял очки и протёр их подолом жилетки — движение было кэндзиевское, и я второй раз за зиму видел его у человека, которому сказали не то, к чему он готовился. Только здесь не то сказал он сам, и сам это знал: он готовил эту речь не мне, он носил её в себе давно, и я просто оказался первым, кому её можно было предъявить в лицо.

Отвечать надо было осторожно. Потому что худшее в его речи было то, что он был прав, и я знал это лучше него.

Я видел, чем это кончается. Я помнил города, где к девяносто пятому не осталось ни одного зала: в «Родинах» и «Октябрях» стояли мебельные салоны, а кино смотрели с ларёчных кассет, вполглаза, под ужин. Я сам, лично, в этом городе, был передовым отрядом того, что убьёт его картотеку. Человек, который тридцать лет строил залы, сидел напротив человека, который тридцать лет будет их хоронить, — и хоронить начал уже, с декабря, по тридцать зрителей в день.

Врать ему было