Видеосалон 1986 - Павел Смолин

Я читал этот лист и испытывал чистое профессиональное счастье.

Полгода я угадывал, какой бумаги от меня захотят, и мастерил щиты на глазок: детский сеанс, возрастное ограничение, порядок в помещении. А напротив меня сидел человек, который тридцать лет прожил внутри системы и умел то, чего не умел в этом городе никто, включая Сомова: он умел делать вещи существующими на бумаге. Не прятать существующее — а выправлять ему документы. Мой салон оставался тем же подпольем с полутора рублями, но внутри него теперь заводилось нечто официальное, с планом на квартал, и нечто это было пришито к государственному кинотеатру рукой государственного методиста.

— Печать? — только спросил я.

— Печать поставит Роберт Иванович, — сказал Аркадий Ильич со спокойствием человека, знающего своего директора тридцать лет. — Ему в квартальный отчёт нечего писать про работу с населением. Теперь будет.

Четвёртое условие он назвал, уже поднимаясь.

— Японскую картину вы покажете людям. Не клубу — людям. Когда сможете, как сможете, но покажете. Такое не имеет права лежать под кроватью. Обещайте.

— Обещаю, — сказал я.

Пообещать было легко. В Москве, на девятом этаже общежития, жил человек, который ждал от меня того же самого, и к маю эти два обещания должны были где-то встретиться. Где — я по-прежнему не знал.

Первый клубный вторник собрал двадцать шесть человек.

Я пересчитал дважды, потому что не поверил цифре: ровно двадцать шесть — столько, сколько стояло у кассы «Родины» в октябре, на двенадцатичасовом, в первый день моей здешней жизни. Совпадение было дурацкое, ничего не значащее, но я записал его в боковую память с той же аккуратностью, с какой записывал значащие вещи.

Публика сошлась такая, которой в этой комнате ещё не бывало.

Пришла восьмёрка Аркадия Ильича, его четверговый клуб в полном составе: две учительницы, врач, чета инженеров, библиотекарша и двое, кого я не успел опознать. Пришли мои: Толик по свой именной стул, тётя Валя — впервые без швабры. Пришла Ира — после смены, с тем самым клетчатым термосом.

Ставили «Челюсти» — немецкий эфир, почерк жены Сергеича, вторая строка сверху в описи.

Аркадий Ильич говорил вступительное слово семь минут. Я засёк — профессиональный рефлекс — и на третьей минуте перестал следить за временем, потому что стал слушать.

Он говорил без бумажки и без единого лишнего слова. Про то, что страх в кино делает не чудовище, а ожидание чудовища. Про то, что самое сильное в этом фильме — первые сорок минут, где акулы нет, а есть музыка из двух нот и вода, на которую нельзя смотреть спокойно. Про то, что зритель боится не того, что ему показали, а того, что он сам себе «доснял», и хороший режиссёр это знает, а плохой — нет.

Мой зал слушал так, как слушают то, про что всегда догадывались, но не имели слов, а я сидел у колонки и думал, что старик своей теорией за семь минут дошёл ровно туда, куда индустрия в своё время доехала аварией: механическая акула на съёмках вечно ломалась, снимать её было нельзя, и величайший саспенс семидесятых родился из неисправного реквизита. Я знал эту байку из мемуаров, которые выйдут через тридцать лет, и поэтому я промолчал.

Фильм я вёл вполголоса, экономно — клубному залу переводчика нужно меньше, чем субботнему. А после титров случилось то, ради чего всё и затевалось.

Сначала молчали. Аркадий Ильич выдержал паузу, а потом спросил зал, что было самым страшным.

Первым ответил Толик, мучительно подбирая слова:

— Самое страшное — это когда её не видать. Когда её кажут — уже ничего, уже понятно. А вот когда музыка эта, а её нет…

Он не договорил и покрутил пальцами в воздухе.

— Совершенно верно, — сказал Аркадий Ильич без тени снисхождения, тоном, каким подтверждают правоту коллеги. — Вы сейчас сформулировали основной закон жанра.

Толик оглянулся на зал — проверить, не смеются ли. Не смеялись. Толик выпрямился на своём именном стуле и до конца обсуждения сидел с лицом человека, сформулировавшего основной закон жанра.

Дальше говорили все. Учительница спорила с врачом про то, виновата ли мэрия, — в фильме, спохватывались, в фильме! — но спор уже выехал на наш горисполком и обратно не вернулся. Библиотекарша спросила, почему герой боится воды, и Аркадий Ильич ответил. Тётя Валя высказалась в том смысле, что купаться вообще надо в отведённых местах, и была поддержана большинством.

Расходились в одиннадцатом часу, шумно, компаниями, продолжая спорить на крыльце и дальше по улице — я слышал в форточку, как спор уходит в сторону Пролетарской, не затихая.

Аркадий Ильич уходил последним. У двери он задержался напротив стены с детскими рисунками — нитка к марту шла уже в три ряда — и рассматривал их долго, наклонив голову, как рассматривал, наверное, когда-то программу Недели французского фильма.

— В следующий вторник, — сказал он, не оборачиваясь, — я хотел бы Бергмана.

— Копии нет.

— Достанете. — Он застегнул пальто на все пуговицы. — Вы, как мне докладывали, всё достаёте.

И вышел.

Я остался в пустой комнате с термосом, который Ира снова забыла, и с планом кинолектория по эстетическому воспитанию трудящихся на второй квартал.

Вечер принёс ноль рублей ноль копеек.

Вторник в расписании больше не пустовал.

Глава 21

Второй аппарат был нужен мне с января, и к этому времени я не раз ходил полюбоваться будущей покупкой.

Он стоял в комиссионном на Кирова, на верхней полке за стеклом: «Панасоник», Япония, серебристый, с ценником, на котором от руки было выведено «4500 ₽». За зиму он стал городской достопримечательностью. К нему водили иногородних. Возле него назначали встречи. Продавщицы протирали его по пятницам, как протирают памятник, и цена не смущала никого, потому что платить её никто не собирался. Четыре с половиной тысячи — это была не цена. Это был чей-то мемуар о Германии, вывешенный для всеобщего обозрения.

А мне нужен был второй аппарат, потому что договор с Ромой лежал в тетради с января и упирался в физику: одной машиной копию не сделаешь. Тираж, сеть, копии для Палыча — вся конструкция стояла и ждала, как состав на разъезде, пока я не добуду вторую коробку с моторчиком.

И был совет Сергеича, выданный мне ещё в Москве, между чаем и описью:

— Дом офицеров у вас в городе есть? Ну вот. Значит, и наши есть. Из-под Шверина замена шла — у вас там, говорят, полгарнизона свежие. Человек двадцать с коробками, с тёщами и без покупателя. Ты покупатель. Иди.

Кино в Доме офицеров показывали