Видеосалон 1986 - Павел Смолин

В чётные всё шло стремительно. Настолько, что на третий раз я подал бланк и ответил на всю анкету раньше вопросов:

— Москва, сто пятьдесят три одиннадцать шестьдесят, три минуты, Фомин.

Королёва Ж. В. посмотрела на бланк, потом на меня, и в первый раз за наше знакомство в её глазах появилось что-то сверх профессии.

— Как будто сто лет знакомы, — сказала она.

— Около того, — сказал я.

Она улыбнулась — коротко, на выдохе, не для меня, а так, себе, в журнал регистрации, — и я пошёл к фикусу с ясным пониманием, что вот сейчас, этой репликой, я совершил первую за две жизни стратегическую ошибку, которую нельзя внести в тетрадь, потому что в тетради нет графы «сам виноват».

К концу марта сеть работала.

По вторникам старик собирал клуб, по средам крутил Палыч на Черёмушках, по четвергам — Гриша на Октябрьской, пятница-суббота были мои, и через весь город, из рук в руки, ходили шесть кассет второго поколения с моими подписями на торцах. Касса задышала: две точки давали восемьдесят в месяц на ровном месте, плёнка ехала от Ромы по тридцать, и каждая копия, сходившая ночью со станка, стоила мне тридцатку, а работала на троих.

Ночью, дожидаясь конца записи, я вышел на крыльцо и постоял.

Город лежал тёмный, в трёх местах его сегодня показывали кино, и во всех трёх — моё. В той жизни у меня было сорок два зала в девяти городах, и я помнил это чувство: где-то сейчас идёт сеанс, за который отвечаешь ты, а тебя там нет. Я думал тогда, что чувство это весит сорок два зала.

Оказалось — три точки и шесть кассет. Дело было не в количестве.

Я вернулся в комнату, где пёс на перемотке в обратную сторону выплёвывал бампер, и сел ждать щелчка.

Глава 23

Восьмое марта пришлось на воскресенье, и к концу детского сеанса я увидел свою упущенную выгоду в полный рост.

Она стояла в коридоре.

Детей в тот день набилось три захода, как всегда, — праздник праздником, а «Пиноккио» по расписанию, — и за последним заходом пришли матери. Человек десять. Они стояли в коридоре жилконторы, в пальто, с сумками, из которых торчали батоны и мимоза, и ждали. В комнату не заходила ни одна. Комната была не для них — это читалось по тому, как они стояли: так стоят у проходной, так стоят у кабинета врача, так стоит человек, который твёрдо знает, что за этой дверью происходит что-то нужное его ребёнку и не имеющее к нему самому никакого отношения.

Я открыл дверь, выпуская зал, и сказал в коридор:

— С праздником, милые дамы.

Женщины заулыбались, разобрали детей и ушли. А я остался стоять в дверях с профессиональным диагнозом, который в той жизни стоил бы мне трёх фокус-групп и месяца работы агентства: половина города не была у меня ни разу. Ровно та половина, у которой в руках семейный бюджет.

Вечером я открыл тетрадь на странице с декабрьскими записями и нашёл строчку, которая лежала там с зимы, как патрон в подсумке: «Женщинам показал бы. Женщинам это хорошо идёт (Валид)».

Совет был из общежития, от серьёзного юноши, который делил зрителя не на «трудящихся» и «молодёжь», как весь советский кинопрокат, а на мужчин и женщин — и был этим делением ближе к кассе, чем всё областное управление кинофикации. Совет три месяца ждал своего часа. Час пришёл.

Задача раскладывалась на три вопроса, и я разложил её честно, по-старому, столбиком.

Первый: когда. Вечером женщина этого города в кино не пойдёт — вечером у неё плита, уроки, стирка и муж, и это не обсуждается даже. Значит, днём. А днём она на смене. Значит — между: комбинат работал в три смены, первая заканчивалась в четыре, вторая начиналась в четыре, и в этом зазоре, если поставить сеанс на без двадцати четыре… нет, стоп. Первая смена в четыре только выходит с проходной. Сеанс — в шестнадцать тридцать, среда. Женщина после первой смены, по дороге домой, минус полтора часа от плиты. Дерзко, но проверяемо.

Второй: как позвать. Афиш я не клеил принципиально, а сарафан в женскую аудиторию у меня не проложен… Тут я остановился и признал, что вру. Проложен. У меня были тётя Валя, у которой полгорода в снохах и кумовьях. У меня была Нина Фёдоровна Тарасова с Пролетарской, двенадцать, которая после «Дамбо» ходила на детские с термосом и чьё слово в родительском мире весило, как печать. И у меня была мать — двадцать лет мастером ОТК на комбинате искусственных кож и плёночных материалов, сто сорок в месяц, пол-литра молока за смену за вредность и цех, который слушал её, как слушают человека, умеющего завернуть партию.

Мы с матерью, если разобраться, обе жизни работали по плёночным материалам. Просто у неё плёнка шла на плащи.

Третий вопрос был — что показывать. И вот на нём я споткнулся так, как не спотыкался в этом городе ещё ни разу.

Полку я знал наизусть, и полка была мужская насквозь: акулы, полицейские, каратисты, Шварценеггер в двух видах, чужой в одном, пёс. Единственным, что можно было предъявить женщине, был Дисней, но Дисней работал на детской ветке. Под новый сеанс нужна была новая плёнка, плёнку надо было заказывать Роме, а заказывать надо было понимая — что.

Я понимал. У меня за плечами было тридцать лет отраслевой статистики, и статистика говорила ясно: женская аудитория тридцать пять плюс — это романтическая комедия. Смех плюс любовь, проверено десятилетиями, работает от Лос-Анджелеса до Новосибирска. В четверг я разложил этот план перед Ирой — она зашла после смены, с термосом, и я к тому времени уже дошёл до конкретного названия: комедия, Америка, восемьдесят второй год, мужчина переодевается женщиной, чтобы получить роль, дальше комиссионные обстоятельства. В той жизни картина считалась эталоном жанра, и я изложил всё это Ире с цифрами — сколько таких сеансов собирает и почему.

Ира выслушала до конца. Она всегда дослушивала до конца — я на этом уже дважды экономил объяснения.

— Не пойдёт, — сказала она.

— Почему? Смешная комедия. Лучшая в десятилетии.

— Смешная, — согласилась она таким тоном, что слово легло в минус. — Им не смешно надо.

— А что надо?

— Про них. Только красиво.

Я попросил развернуть. Ира развернула — не сразу, повертев стакан, подбирая слова не из своего словаря, а из того, что видела из окошка кассы десять лет, с детства, потому что мать её тоже брала