Видеосалон 1986 - Павел Смолин

— В семьдесят пятом «Родина» месяц крутила «Есению». Про мексиканку. Мне двенадцать лет было. Мать ходила три раза и три раза одинаково плакала, на одном и том же месте. И весь город так. Вы у Аркадия Ильича спросите, он вам цифру скажет, он такие цифры наизусть помнит. — Она поставила стакан. — Они целый день стоят у машин. Дома плита. Им нужно про такую же, как они. Которая стоит у машины. А потом у неё — получается. Красиво чтобы. И чтобы поплакать, но не от горя, а от того, что получилось.

Я слушал и понимал, что она мне сейчас пересказывает — своими словами, не зная терминов — формулу, на которой в той жизни стояла половина мирового проката. И что у меня на этот запрос есть точное название: восемьдесят третий год, Питтсбург, девчонка днём варит металл на заводе, вечером танцует, мечтает о балетном училище и в финале — получается. Я это название знал. Я его просто отсеял на подходе — «производственная драма с дискотекой», зачем людям со смены производство.

— Есть такая картина, — сказал я. — Про сварщицу, которая хочет стать танцовщицей.

— Вот, — сказала Ира так, будто это она мне её принесла.

Спорить я, однако, не перестал — не тот характер, да и статистику тридцати лет так просто не сдают. Мы договорились на эксперимент: две среды, две картины, его и её, счёт по кассе и по залу. Ира пожала плечами с выражением человека, которому предлагают пари на то, что вода мокрая.

Сдаваться без проверки я, впрочем, не стал и во вторник, после клуба, когда расходились, спросил у Аркадия Ильича про «Есению». Старик не полез в ящички — по этой картотеке он ходил, как по своей квартире, в темноте и не глядя.

— «Есения», Мексика, год выпуска семьдесят первый, у нас — семьдесят пятый. — Он снял очки, что означало переход к сути. — Двадцать шесть дней проката, сорок девять аншлагов из пятидесяти двух сеансов, включая утренние. Утренние, молодой человек. Аншлаг в десять утра в будний день. Единственный месяц за тридцать лет, когда «Родина» перевыполнила план на сто сорок процентов. Мне выдали премию. Двадцать рублей.

— Гордитесь?

— Стыжусь, — сказал старик сухо. — Картина слабая. Мелодрама низшего разбора. — Он подышал на очки. — Но цифру я помню наизусть, а цифры Бергмана мне помнить не приходится, их нет. Над этим фактом я думаю тридцать лет и вам думать не советую: у вас касса, вам вредно.

Два источника сошлись — окошко кассы и картотека, — и против такого совпадения статистика из той моей жизни могла только снять шляпу.

Рому я озадачил в чётную смену, за три минуты плюс продление. Заказ он принял, но по второму названию завис:

— Тебе — что? Про танцы?

— Про танцы.

— Ты же серьёзный человек, — сказал Рома с искренней болью, как говорят «ты же болел за ЦСКА».

— Рома, я серьёзный человек. Поэтому — про танцы. Хром, TDK, вторым поколением, к следующей чётной.

В окошке, принимая бланк, Королёва Ж. В. посмотрела на меня чуть дольше положенного — я к тому времени ходил на почтамт как на службу, и баба Шура, по докладу тёти Вали, уже озвучила двору версию, что «Фомин пишется на очередь на машину». Двор версию принял. Двор вообще многое про меня принимал, лишь бы сходилось с картиной мира.

Первую среду отработал мой кандидат.

Собрала комедия четырнадцать человек — тётя Валя привела золовку и двух соседок, Нина Фёдоровна пришла с сестрой, остальных дал сарафан. Смотрели хорошо: смеялись, где положено, в голос — на переодеваниях, и я, ведя перевод, отработал диалоговую комедию на пределе жанра: синхрон такие вещи режет, шутка, пока доедет через меня, теряет темп. К финалу зал был доволен. Зал выходил улыбаясь. Зал говорил «спасибо» и «смешное какое».

Приговор вынесла тётя Валя — она осталась составлять стулья и высказалась, не прерывая работы:

— Смешно, ничего не скажу. Артист старается. — Она составила последний стул. — А чего-то не хватает. Поплакать не об чем.

Я записал это в тетрадь дословно, как записывают заключение экспертизы.

Вторая среда была Ирина, и к ней город подготовился без моего участия. Сработала связка, которую я не проектировал: тётя Валя сказала золовке, золовка — куме с комбината, кума — смене, и по цехам пошло народное название, против которого бессильна любая афиша: «кино про сварщицу, которая стала артисткой». Мать позвонила мне в жилконтору со своей проходной — первый раз в жизни она звонила мне на работу — и спросила деловым голосом мастера ОТК:

— На среду. Наши хотят культпоходом. Одиннадцать человек. Пускаешь?

— Пускаю.

— По рублю?

— По рублю, вам — по полтиннику.

— Не выдумывай, — отрезала мать. — По рублю, как все. За культурный отдых тоже надо платить.

В среду, в шестнадцать двадцать, я стоял у двери и смотрел, как заполняется зал, которого у меня ещё не было.

Они шли с проходной, не заходя домой — это было видно по сумкам: в сумках стояло молоко, те самые пол-литра за вредность, зелёные крышечки из фольги торчали из авосек по всему залу. Они рассаживались основательно, парами и тройками, снимали платки, оставались в мохеровых кофтах, и к половине пятого в комнате на двадцать восемь мест сидело тридцать две женщины — четыре на подоконнике, по согласованию с тётей Валей, которая мгновенно произвела себя в распорядители и следила за подоконником, как за вверенным объектом.

Мать пришла со своими — шестеро из её цеха, она посередине. Она была у меня первый раз. Она знала про салон всё, что положено знать матери — то есть примерно треть, — но видеть не видела никогда, и сейчас осматривалась молча, по-отэковски: проход, проводка, ведро с песком в углу, шторы. Я делал вид, что не вижу, как она смотрит. Она делала вид, что не смотрит.

В зале пахло фенолом и молоком. Фенолом — комбинатом, маминой кофтой, всем моим детством разом, и я, проверяя аппарат, поймал себя на том, что первый раз за обе жизни веду сеанс в помещении, которое пахнет домом.

Я погасил свет и пустил плёнку.

Первые минуты они смотрели настороженно, как смотрят заграницу: город чужой, музыка чужая, завод — и вот на заводе, в снопах искр, сварщик в маске повёл шов, камера подъехала, маска поднялась, и под маской оказалась девчонка лет двадцати, мокрая, красивая, злая.

— Ба, — сказали в третьем ряду на весь зал. — Девка!

И зал взял картину в работу.

Дальше я наблюдал