Видеосалон 1986 - Павел Смолин

не позволяла. — Молодой человек. Запишите себе где-нибудь: дохлых тем не существует. Существуют дохлые методисты. Вторник состоится. Программу объявлю в пятницу. Идите и не путайтесь под ногами.

Я вышел в коридор «Родины» с победой в кармане и с гадким привкусом во рту. В той жизни я проделывал такое с людьми сотни раз — это называлось «мотивация через вызов», за это консультанты брали деньги, — и привкуса не было. Здесь был. Разница, я думаю, состояла в том, что тех людей мне подбирал отдел кадров, а этого я выбрал сам, и поверил он мне не как начальнику, а как человеку. Записать это было некуда. В тетради нет графы «сманипулировал стариком по наводке его дочери», и хорошо, что нет, — не всякую бухгалтерию надо вести.

А в четверг меня ждала операция, которой я не планировал вовсе.

Я понял это у подъезда — по запаху. Из нашей кухни пахло пирогом с капустой, а пирог с капустой мать пекла по двум поводам: праздник или гости. Праздника в календаре не значилось. Я поднялся, открыл дверь и услышал из кухни слово, от которого у меня отдельно, сама по себе, похолодела спина:

— … да вы кушайте, Жанночка, кушайте.

За кухонным столом, покрытым парадной скатертью, сидела Жанна Королёва, моя жена из прошлой жизни и оператор междугородной телефонной станции, — в гостевом платье, с причёской, при скромных серёжках, безупречная, как отчёт перед премией. Перед ней стоял чай в сервизной чашке, которую мать доставала три раза за всю мою здешнюю жизнь. Мать сидела напротив в выходной кофте и разливала.

— А вот и Саша, — сказала мать голосом диктора, объявляющего погоду на праздники. — А у нас Жанночка. Жанночка, между прочим, дочка Зинаиды Королёвой, мы с её мамой в очереди на ковры стояли в семьдесят девятом. Такая семья хорошая. Садись, чего встал?

Я сел. Отступать было некуда: позиции противника были подготовлены заранее, фланги — пирог и сервиз — обеспечены, а в тылу у меня была вешалка.

Дальнейшее я, по привычке той жизни, вёл в уме как протокол переговоров, только переговоры шли о моей судьбе и без моего участия.

Манёвр первый я предпринял немедленно: сослался на сеанс. Работа, сказал я, аппаратура, зал, люди ждут.

— Сегодня четверг, — сказала мать, не переставая разливать. — По четвергам у тебя выходной. Я твоё расписание, слава богу, знаю.

Расписание она знала. Это была новость недели: мать выучила мою сетку, как когда-то смены на комбинате.

Манёвр второй был экономический: я пожаловался на безденежье и туманные перспективы. Прозвучало фальшиво даже для меня — человек, про которого «так говорят», на бедного не тянул.

— Скромный, — оценила Жанна, обращаясь к матери, и мать расцвела.

Манёвр третий, грубость дозированную, я даже не начал: рядом сидела мать, а грубить при матери в этом доме не умел даже я — ни в той жизни, ни в этой.

Манёвр четвёртый существовал только в теории. Сказать «у меня есть девушка» я не мог по причине, которую сам себе сформулировал только тут, за пирогом: назвать было кого — и именно поэтому называть было нельзя. Имя, произнесённое на этой кухне, к утру знал бы двор, к вечеру — город, и человек, ни о чём таком со мной не договаривавшийся, получил бы статус, которого не просил. Я промолчал. Молчание было расценено как смущение и записано в мою пользу.

Пятый манёвр подготовила сама судьба: в дверь позвонила тётя Валя — за формой для пирога, как выяснилось, но форма была предлогом: разведка донесла, и она пришла смотреть. На тётю Валю я поставил всё. Тётя Валя выживала из помещений кого угодно. Тётя Валя прожигала взглядом фанеру. Тётя Валя однажды забраковала мне поставщика стульев по одному рукопожатию. Сейчас она встанет в дверях, устроит смотрины с пристрастием, и…

Тётя Валя встала в дверях, осмотрела Жанну с головы до чашки и провела приёмку вслух:

— Королёвой Зинаиды? С почтамта которая? — Жанна наклонила голову. — Порода хорошая. Все живучие, все работящие, дед до девяноста дожил, и то — с крыши упал. — Она села к столу и взяла пирог. — Не куришь?

— Нет, — сказала Жанна.

— Во, — сказала тётя Валя матери со значением, и лучший мой манёвр не провалился даже — он перешёл на сторону противника в полном составе, с личным оружием.

Манёвры шестой и седьмой я опускаю из уважения к себе. Скажу только, что седьмым была розетка: я встал и сообщил, что мне срочно надо в салон, розетка греется, пожарная безопасность.

— Розетку ты во вторник поменял, — сказала мать. — Сядь.

Я сел. Напротив меня Жанна Королёва пила чай, промокала губы салфеткой — салфетки, у нас в доме появились салфетки, — и вела беседу безошибочно: с матерью про цены и Зинаиду, с тётей Валей про её снох, со мной — короткими, точно отмеренными вопросами, на два из которых я, не удержавшись, ответил раньше, чем они прозвучали. На первый раз она моргнула. На второй — посмотрела на меня с исследовательским интересом и сказала:

— С вами удобно.

Я знал, что с ней тоже. В этом и была вся беда: я десять лет прожил с тем, как с ней удобно.

Провожать её меня отправили в приказном порядке. На улице стоял апрель, капало с крыш, и Жанна, взяв меня под руку ровно настолько, насколько положено на виду у двора, подвела итоги встречи с деловитостью, которую я узнавал каждой клеткой:

— Мама у вас золотая. Пирог удался. Вы колючий, но это от ума, это пройдёт. — Она остановилась у своего поворота и высвободила руку. — В среду приду к вам на женский сеанс, посмотрю, что у вас там за кино, про которое весь город говорит. До свидания, Саша.

И ушла, не дожидаясь ответа, потому что ответ в её протоколе предусмотрен не был.

Я стоял под капелью и думал, что в той жизни она ровно этим же тоном сообщила мне дату нашей свадьбы.

* * *

Показательный вторник Аркадий Ильич выдал через пять дней, и это был лучший вечер в истории салона из тех, что не принесли ни копейки.

Программу он объявил в пятницу, коротко: «Шукшин. „Калина красная“. Копию беру в прокате. Аппарат ваш уберите вовсе, экран будет мой». Аппараты мы с Юркой унесли к Гене на профилактику — алиби у техники вышло железное. Вместо них в углу встала кинопередвижка «Украина», добытая стариком из недр «Родины», а экран Аркадий Ильич принёс из дома: простыню, глаженую, с двумя петлями по углам. Вешал он её сам,