Видеосалон 1986 - Павел Смолин

на гвозди, которые сам же и разметил, и я не помогал — есть вещи, которые человек должен сделать своими руками, и я, кажется, догадывался, какие берёзы он вспоминал, пока вешал.

Инспектор Сысоева А. Г. оказалась женщиной лет пятидесяти с портфелем и манерой сверять действительность с описью. Первые двадцать минут она работала: пересчитала стулья, сверила план кинолектория с фактом, потрогала красный сатин, отметила графин, спросила про порядок допуска несовершеннолетних и получила от тёти Вали ответ такой уставной плотности, что записала его в блокнот дословно.

Потом погас свет, застрекотала «Украина», и по глаженой простыне пошли берёзы.

Зал в тот вечер собрался сводный: восьмёрка старика, мои постоянные, женщины со среды — Нина Фёдоровна привела шестерых по записи. И я, стоя у двери без всякого дела — непривычное состояние: в собственном зале мне впервые нечего было переводить, — смотрел не на экран. «Калину» я знал наизусть. Я смотрел на зал и на то, как старик, сидя сбоку, дирижирует тишиной: за весь фильм он не сказал ни слова, но зал откуда-то знал, где можно дышать, а где нельзя.

Вступительное слово он говорил шесть минут — про то, что о пьянстве в этой стране умеют говорить два способами, протоколом и анекдотом, а этот фильм говорит третьим: судьбой. Обсуждение после сеанса началось не сразу — зал молчал, как после японской картины, — и открыл его, как повелось, Толик:

— Он же не с водки пропал, — сказал Толик, мучительно помогая себе руками. — Он это… он без своих пропал. Свои были б рядом — не пропал бы.

— Совершенно верно, — сказал Аркадий Ильич, и Сысоева А. Г., старший инспектор-методист, поднявшая было блокнот, опустила его и до конца обсуждения не записала ни строчки — сидела и слушала, как человек, а не как опись.

Акт она составляла у меня на столе, рядом с графином, и в графе «выводы» вывела: «Опыт работы кинолектория заслуживает изучения и распространения». Прощаясь, задержалась в дверях и сказала — не мне, старику:

— У нас в области такого живого обсуждения… — Она поискала слово и нашла честное: — Нигде.

Когда все разошлись, мы остались вдвоём. Аркадий Ильич снимал свою простыню с гвоздей, складывал её по сгибам — точно так же, как складывал областную бумагу, — и, не оборачиваясь, спросил:

— Ну что, молодой человек. Невозможно, говорите?

— Виноват, Аркадий Ильич.

— Виноваты, — согласился он, убирая простыню в портфель. Надел пальто, застегнулся на все пуговицы и уже от двери добавил ровным голосом: — Нелли Аркадьевне кланяйтесь. Огурцы у Зои, передайте, я забрал сам.

И вышел, оставив меня посреди образцово-показательного, изученного и рекомендованного к распространению подполья.

Неудобно мне было ровно до следующей пятницы. В пятницу старик принёс план клуба на май, и первой темой в нём, его аккуратным старым почерком, значилось: «Отцы и дети в мировом киноискусстве».

Мстить он тоже умел репертуаром.

Глава 25

«Есению» Рома добыл за неделю и по второму разу даже не удивился. Спросил только:

— Ты там точно кинотеатр держишь?

— Кинотеатр.

— Ну-ну, — сказал Рома, и в среду Люба выдала мне из тамбура коробку, где между чистыми кассетами лежала мексиканская мелодрама семьдесят первого года, писанная с испанского эфира, — третья копия, честная, с цветом.

Испанского я не знал. Готовясь, я честно отсмотрел плёнку ночью и обнаружил, что знание языка мне не понадобится: сюжет я помнил профессионально, по легенде — в той жизни эта картина держала рекорд советского проката, девяносто с лишним миллионов зрителей, и на лекциях по прокату её приводили как пример того, что аудитория умнее репертуарного плана. Так что в среду я вёл не перевод, а рассказ, как когда-то на «Пчёлке Майе», — и быстро выяснил, что женскому залу переводчик нужен ещё меньше, чем детскому. Я говорил: «Она ему не верит», — а зал уже три минуты как не верил. Я говорил: «Это его сестра», — а зал знал это с её первого крупного плана. К середине фильма я замолчал совсем и включался только на именах.

Народу пришло тридцать шесть — двадцать восемь на стульях, четыре на подоконнике, четыре на приставных, которые тётя Валя выдала со склада под личную ответственность. Запись Нины Фёдоровны работала вторую неделю как часы, и восьмым номером в её блокнотике, между дояркой с молокозавода и бухгалтершей из ЖЭКа, значилось: «Королёва Ж., почтамт».

Жанна пришла ровно в шестнадцать двадцать пять, поздоровалась с Ниной Фёдоровной как со старшей по записи, села на своё место по списку и весь фильм просидела единственным сухим глазом зала.

Зал плакал. Плакал слаженно, вместе, на одних и тех же местах — я стоял у аппарата и видел, как по рядам идёт волна, как тётя Валя, укрывшись за штабелем запасных стульев, промокает глаза рукавом халата, дважды, с интервалом в двадцать минут. А Жанна смотрела на экран внимательно и ровно, как на табло междугородной: соединилось — хорошо, не соединилось — переключаем. Один раз, не отрываясь от экрана, она открыла сумочку, достала запасной платок — у неё был запасной платок, конечно, у неё было запасное всё — и молча сунула его соседке справа, совершенно незнакомой рыдающей женщине с молокозавода. Сунула не глядя, машинально, как выдают талон.

Я видел это от аппарата и попробовал вставить в свою модель. Модель не брала. Я оставил это лежать так, не оформляя.

После сеанса, когда зал вытекал, шумно сморкаясь и договариваясь идти вместе до остановки, Жанна подошла к столу и подвела итог:

— Кино я не поняла. Одно расстройство, и все врут. — Она оглядела комнату по периметру, как принимают помещение по описи. — А дело у вас поставлено, Саша. Очередь, запись, приставные. Молодец.

«Молодец» она сказала тем же тоном, каким соединяла Свердловск. И тут открылась дверь, и вошла Ира.

Она была после смены, в пальто, с сумкой через плечо, и зашла, как заходила всегда по средам — без стука, на правах человека, у которого здесь термос. Сделала два шага, увидела Жанну и остановилась.

Дальше произошло то, что заняло секунд пятнадцать и что я потом разбирал в памяти по кадрам, как разбирал когда-то чужие залы.

Жанна посмотрела на Иру приветливо и цепко — так она смотрела на бланк заказа: пункт назначения, количество минут, фамилия. Ира посмотрела на Жанну один раз, сверху вниз и обратно, без всякого выражения — так она смотрела из окошка кассы на очередь, всю сразу.

— Жанна, — сказала Жанна.

— Ира. Касса, — сказала Ира.

— Я знаю, — сказала Жанна.

Всё. Больше не было произнесено ни слова. Ира повернулась