Видеосалон 1986 - Павел Смолин

полностью устраивали. Я двадцать лет работал с чиновниками и знал это состояние наизусть — когда твоё дело и его карьера случайно едут в одну сторону, и надо только не мешать ему грузить своё.

— Интересно излагаете, — сказал Вадим Геннадьевич, дописав. — А вы, простите, кто по комсомольской линии?

— Студент-вечерник. Член ВЛКСМ, взносы плачу. — Взносы я действительно платил, аккуратнее всех в группе: рубль страховки в месяц за чистую учётную карточку был лучшей сделкой этого века.

— Студент, — повторил он с удовольствием: строка «инициатива студенческой молодёжи» легла в его доклад сама. — А практический опыт в этой сфере у вас откуда?

Вопрос был с двойным дном, и дно он показал мне честно, глазами: он знал. Разумеется, он знал — город на четыреста двадцать тысяч, и половина его аппарата пересидела у меня в зале ещё до Нового года. Отвечать надо было в его системе координат.

— Веду кинолекторий при агитплощадке ЖЭК номер шесть, — сказал я. — Совместно с методистом кинотеатра «Родина». Опыт в апреле изучен облкинофикацией, рекомендован к распространению. Могу представить акт.

— Представьте, — с облегчением сказал Вадим Геннадьевич: я легализовался в его бумажном мире, и теперь со мной можно было работать. — И вот что. Подготовьте предложения в письменном виде. Расчёты, помещение, оборудование, репертуарная политика. Страницы на три. Посоветуемся с первым, вынесем на бюро.

— К какому сроку?

— Ну, не горит же, — сказал человек, у которого горело всё, кроме этого. — К маю давайте.

Предложения я писал две ночи, и это был первый в истории города Стародольска бизнес-план.

Я писал его с наслаждением, которого не испытывал со времён первой тетрадной страницы. Двадцать лет я подписывал такие документы не читая — их писали мне юристы, финансисты и один звонкий отдел, который назывался «GR» и стоил, как хороший кинозал. Теперь я писал его сам, от руки, печатными буквами, на языке, которого ещё не существовало, — переводя с языка, которого уже не существовало для меня.

Экономику я дал одной страницей, честной до последней копейки, потому что в этом жанре враньё всплывает первым. Зал на сто мест при ДК или при кинотеатре, аренда по безналу, билет пятьдесят копеек — комсомольская цена, вдвое ниже моей подпольной; три вечера, двенадцать сеансов в неделю, заполняемость по опыту — восемьдесят процентов. Валовой сбор — тысяча двести в месяц. Расходы: аренда, прокат аппаратуры, две ставки по совместительству, амортизация — семьсот. Пятьсот рублей в месяц чистыми в кассу горкома, самоокупаемость с четвёртой недели, вложения — ноль, потому что аппаратура привлекается по договору у частного лица.

Частное лицо было указано без фамилии. Фамилия у частного лица появлялась первого мая, вместе с регистрационным удостоверением, и в этом был весь чертёж: комсомол давал вывеску, зал и безнал, я давал аппарат, репертуар и голос, и конструкция получалась такая, что тронуть её Жора мог бы только вместе с обкомом.

Отнёс я папку в четверг. Вадим Геннадьевич полистал, задержался на странице с цифрами — калькулятор он в этот раз не тронул, из чего я заключил, что мои цифры он проверил ещё глазами и они сошлись с его собственными прикидками, — и сказал слово, которое в его мире означало высшую степень одобрения:

— Грамотно.

Потом закрыл папку и добавил слово, которое в его мире означало всё остальное:

— Посоветуемся.

Я знал это «посоветуемся» в обеих жизнях. Оно означало: документ уходит в стол, стол открывается в двух случаях — если сверху спустят моду на видео или если снизу запахнет скандалом, и в обоих случаях папку достанут и скажут, что работа велась с апреля. Меня это устраивало полностью. Я не за решением приходил — я закладывал бумагу в фундамент, как закладывал всю зиму: пусть лежит и ждёт своего часа, есть бумага не просит.

Уже в дверях Вадим Геннадьевич спросил — быстро, без протокола, своим настоящим голосом, который у него оказался на тон ниже:

— А вот эти пятьсот в месяц… это по-честному, без натяжки?

— С натяжкой — восемьсот, — сказал я. — Но я вам написал без.

Вадим Геннадьевич посмотрел на меня долгим взглядом человека, который впервые увидел цифру, написанную с запасом вниз, и я понял, что папка, возможно, пролежит в столе меньше, чем я рассчитывал.

Аркадию Ильичу про горком я рассказал во вторник, после клуба, — не спросить совета, а поставить в известность: конструкция задевала его кинолекторий, а сюрпризов этот человек не прощал.

Старик выслушал, помешивая чай, и вынес заключение с высоты своих тридцати лет в системе:

— Комсомол, — сказал он так, как называют диагноз, давно переставший удивлять. — Что ж. В шестьдесят втором году горком комсомола постановил охватить наш кинотеатр диспутами «Смотрел и осуждаю». Являлся инструктор, садился в третий ряд и осуждал. Молодёжь ходила толпами — выясняла, что именно смотреть, чтобы было что осуждать. Лучшая посещаемость за пятилетку. — Он отпил. — Так что вы правы: контора с деньгами и без понимания — это лучшее, что может случиться с человеком, у которого понимание без денег. Только запомните: они приходят к готовому. Не раньше.

— Знаю. На это и расчёт.

— И Бергмана вы мне так и не достали, — сменил он тему без перехода, потому что счёт у него всегда был открыт по всем позициям сразу. — Май на дворе почти. «Отцы и дети» без Бергмана — это не план, а прочерк.

— Ищут. В Москве ищут, Аркадий Ильич.

— Ищут, — повторил он с интонацией, с которой возвращают неубедительную накладную, и стал собираться.

Капкан я перечитывал в пятницу вечером, дома, разложив «Ведомости» на кухонном столе.

Статья была короткая и стояла в законе, как мина на фарватере: индивидуальная трудовая деятельность осуществляется личным трудом гражданина и совместно проживающих с ним членов семьи. Наёмный труд — запрещён. Привлечение — запрещено. Всё, точка.

Я выписал столбиком тех, кем держался салон. Юрка — соучредитель за рубль, вход пожизненно, микрофон от «Романтика». Витя Тарасов — детские сеансы, проход, мелкие. Гена — пайка и профилактика. Тётя Валя — аренда и порядок. По закону, который начинал работать через неделю, половина этого столбика называлась словами, за которые давали статью потяжелее нетрудовых доходов: использование наёмного труда частником — это было святое, это карали с семнадцатого года.

А в графе «совместно проживающие члены семьи» у меня стоял один человек.

Мать домывала посуду и делала вид, что не смотрит, как я вожу карандашом по газете. Разговор я начал издалека, как учили две жизни переговоров:

— Мам. С первого мая выходит закон…

— Знаю я твой