Видеосалон 1986 - Павел Смолин

Издалека не получилось. С этой женщиной никогда не получалось издалека — она принимала любую партию сразу по факту, без сопроводительных документов.

— По закону работать могут только члены семьи. Совместно проживающие. Мне нужно, чтобы ты вошла в дело. Официально. На бумаге.

Мать закрыла воду. Вытерла руки. Села напротив — и я приготовился к «Разберусь он», к отцу на этой же кухне, ко всему заготовленному арсеналу, который знал уже наизусть.

— В какой должности? — спросила мать.

Я моргнул. Она смотрела на меня через стол взглядом мастера ОТК, принимающего новую линию: без восторга, без страха, по существу.

— Что значит — в какой…

— То и значит. Я тебе не девочка расписываться где попало. Что делать буду, спрашиваю. Билеты рвать не пойду, не жди. И это твоё орево по вечерам слушать — тоже.

— Контроль качества, — сказал я первое честное, что пришло, и, сказав, понял, что попал в десятку. — Приёмка помещения, санитарное состояние, учёт. И кассовая дисциплина.

— Кассу, — уточнила мать, — считать или держать?

— Считать. Держать буду сам.

— Правильно, — одобрила она. — Кассу держит один человек, а считают двое, порознь. У нас на комбинате так весовую вели, пока Клавку не посадили, — потом опять так же, только с другой Клавкой. — Она помолчала и выложила встречное условие, которое, я видел, лежало у неё готовым давно: — Диплом.

— Мам.

— Диплом, Саша. Июнь, сессия, потом преддипломная. Закон твой — хорошо, бумажка твоя государственная — хорошо, я в твоё дело войду, раз для дела надо. Но если ты мне из-за этих своих сеансов институт бросишь — я твою кассу сама в ОБХСС отнесу, и считать нам с тобой будет нечего. Понял меня?

— Понял.

— Тогда наливай чай, компаньон, — сказала мать, и я налил, и мы просидели на кухне до одиннадцати, обсуждая штатное расписание предприятия из двух совместно проживающих членов семьи, и она дважды поймала меня на завышенной оценке ресурса и один раз — на заниженной, по хлорке.

Тридцатого апреля вечером я готовил документы к утру, как готовят к премьере.

Паспорт. Справка из института. Заявление, написанное от руки по форме, которую я сочинил сам, потому что формы не существовало, — сочинил скучную, канцелярскую, со ссылками на статьи: такую, чтобы инспекторше в кримплене было не страшно подшить её в дело первой. Две фотографии. Тринадцать рублей мелочью и бумажками — пошлину я не знал и взял с запасом.

Тетрадь я в тот вечер закрыл раньше обычного. На правой странице, под обведённым дважды знаком вопроса, осталась одна строчка апреля: «до 1 мая — 1 день».

За окном двор развешивал флаги. Толик на спор с дедом Игнатьевым крепил транспарант поперёк подъезда, транспарант провисал, «Мир. Труд.» читалось, «Май» уходил в водосточную трубу. Первомайская демонстрация начиналась в десять от площади.

Горфинотдел открывался в девять.

Я завёл будильник на семь и лёг спать счастливым человеком: завтра вся страна выходила праздновать день солидарности трудящихся, и один человек в ней шёл узаконивать частный капитал. Мне было важно успеть до колонн.

Глава 27

Первого мая я встал по будильнику в семь, побрился, надел чистое, взял папку с документами и в девять ноль две стоял перед дверями горфинотдела.

На дверях висел замок и бумажка: «1–3 мая — выходные дни».

И ведь знал же, что Первого — демонстрация, но знал где-то глубоко, в районе генов, и достать это оттуда вовремя не смог. Картина, однако, получалась очень кинематографичная: пПервый частник города Стародольска стоял на пустом крыльце финансового органа, а мимо, по улице, к площади, уже стягивались колонны: комбинат нёс транспаранты, машзавод нёс портреты, детсады несли шары. Я развернулся и пошёл против потока, с папкой под мышкой, единственный человек в городе, идущий Первого мая не туда, — и двое с машзавода, узнав, крикнули мне из колонны: «Фомин! 'Экипаж" когда⁈»

Долги мои знали в лицо даже на демонстрации.

Четвёртого, в понедельник, к открытию, я был первым у окошка. Инспекторша в кримплене приняла заявление, прочла его дважды, шевеля губами на ссылках, — придраться в нём было не к чему, я писал его со всей душой, — и выдала мне квитанцию на госпошлину и первую в этом городе резолюцию новой эпохи:

— Удостоверение будет к пятнадцатому. Если спустят бланки. — Она посмотрела на меня почти с сочувствием. — Походите пока так.

Так я и походил. Ровно десять часов.

Они пришли в понедельник вечером, в девятнадцать двадцать, когда я перематывал субботние кассеты. Кассу я закрыл ещё тридцатого — вешать на дверь «технический перерыв» меня научила одна знакомая касса: девять дней между старым законом и новой бумагой я решил простоять с бесплатными детскими и клубом, без единой копейки через порог, потому что глупее всего тонут в апреле те, кто доплыл до мая.

Их было двое в штатском, и с ними — Сомов. По лицу Сомова я понял всё раньше, чем старший показал удостоверение: участкового привлекли по территориальности, час назад, и мнения его не спрашивали.

— Капитан Горбунов, ОБХСС. — Старший был лет сорока пяти, невысокий, с портфелем, с лицом человека, который двадцать лет слушает враньё и научился не тратить на него мимику. — Поступил сигнал. Постановление на осмотр помещения — ознакомьтесь. Понятых пригласите, товарищ старший лейтенант.

Понятых Сомов привёл из двора, каких нашёл, и нашёл он бабу Шуру и Толика.

Дальнейшие два часа сорок минут я наблюдал процедуру, которую в той жизни проходил четырежды, только там она называлась выемкой, люди были в масках, а понятых привозили с собой. Здесь всё было человечнее и оттого страннее. Горбунов работал медленно и очень чисто: каждый предмет — в опись, каждую кассету — под номером, наклейку — дословно. Второй, молодой, писал.

Толик понятым быть отказывался.

— Я лицо заинтересованное, — заявил он с порога, воспроизводя интонацию Аркадия Ильича до последней запятой. — Я постоянный зритель. Беру самоотвод.

— Самоотвод на собраниях, — терпеливо объяснил Горбунов. — Вы понятой. Ваше дело смотреть и расписаться.

— Вот я и говорю, — не сдался Толик, — насмотрелся уже. Про такое кино было. Там тоже сначала распишись, а потом…

Дорассказать ему не дала баба Шура, у которой процедура вызвала не протест, а прилив хозяйственности. Она сопровождала опись, как приёмку:

— Ведро не пиши, ведро казённое, жэковское. И песок ихний. А вот тряпку пиши, тряпка евонная… хотя нет, тряпку Валентина давала. Тряпку тоже не пиши.

Молодой сбивался и переспрашивал. Горбунов не сбивался.