Видеосалон 1986 - Павел Смолин

на место: он сдал сессию, он купил билет, он приезжает двадцать девятого мая, на два дня, поездом. «Я весь ждал этого. Покажи мне твой зал, который получше. И покажи людям кино, ты обещал. Я привезу ещё одну, мама прислала, тоже без перевода, но ты же не переводишь то, что не надо переводить».

Я прочёл это, сидя в комнате, где из аппаратуры оставались двадцать восемь стульев и ведро с песком. Зала «получше» у меня не было. Зала «похуже» у меня в тот момент тоже не было — был угол с четырьмя вмятинами в полу, где неделю назад стояла подставка.

До двадцать девятого оставалось три недели. Я положил письмо в тетрадь, между левой страницей и правой, — по месту оно было ровно посередине.

Беседа с Горбуновым заняла час десять.

Он не давил. Он работал устало и грамотно: раскладывал передо мной сигнал, эпизод за эпизодом, и смотрел, где я начну врать. Сигнал был анонимный, отпечатан на машинке, и человек, писавший его, знал про салон много — но врал в двух местах, и оба места я отметил про себя ещё на первом чтении: «систематическая демонстрация порнографических фильмов в ночное время» и «выручка до трёхсот рублей за вечер».

Порнографии у меня не было ни метра — это подтвердила экспертиза, на которую у Горбунова ушли, подозреваю, лучшие кадры: кто-то по службе отсмотрел «Дамбо», «Есению», кота с мышью и кино про собаку. А триста рублей за вечер были не завышенной оценкой моей кассы. Это была смета. Так считает человек, который прикидывал этот бизнес для себя — с ночными сеансами и «снабжением».

Автор сигнала описал не мой салон. Автор описал свой, который у него не получился.

Говорить этого Горбунову я не стал — «сам ничего не начинай», сказано было ясно. Я вообще говорил мало, медленно и только то, что было в бумагах: кинолекторий, детские сеансы, шефская работа, заявление от четвёртого мая. Про полтора рубля Горбунов спросил трижды, тремя разными способами. Трижды я отвечал одинаково: добровольные взносы зрителей на чай и хозяйственные нужды учёту не подлежат.

На пятьдесят восьмой минуте Горбунов закрыл папку, снял очки и спросил без протокола — вторым голосом, человеческим, которым спрашивал про Наташу:

— Слушай, Фомин. Я в органах с шестьдесят девятого. Я цеховиков брал, я валютчиков брал. Я таких, как ты, знаешь сколько оформил? — Он показал на палец. — Вот с такой картотекой. А теперь мне спускают: разъяснять гражданам положения закона об индивидуальной трудовой деятельности. Разъ-яс-нять. — Он посмотрел в окно, где над площадью обвисал недоснятый первомайский кумач. — Ты же головой соображаешь, по бумагам видно. Вот и скажи мне: это всё — насовсем? Или как с нэпом?

Я посмотрел на него и на секунду испытал искушение, знакомое по каждому разговору этой жизни: сказать. Про кооперативы через год. Про то, где будет его контора через пять лет и как будет называться то, что придёт на её место. Про то, кем станут люди из его картотеки — половина сядет, а вторая половина будет заседать.

— Насовсем не бывает ничего, товарищ капитан, — сказал я. — Но на наш с вами век хватит.

Горбунов хмыкнул, надел очки и стал писать. Постановление об отказе в возбуждении уголовного дела я получил через неделю: за отсутствием состава — свидетелей выручки не нашлось, порнографии не обнаружено, а деятельность гражданина Фомина «носила характер культурно-просветительной работы, осуществляемой с ведома жилищно-эксплуатационной организации». Аппаратуру возвращали со склада три дня, «Рубин» — четыре, потому что за него ОБХСС и горбытуправление успели завести переписку, и переписка не хотела умирать.

Кассеты вернули все до одной. «Наташе не давать» лежала в коробке сверху, и мне было мучительно интересно, отсматривали ли её, но спрашивать в этом здании я не стал бы и под протокол.

Салон открылся в пятницу пятнадцатого — в день, когда инспекторша выдала мне регистрационное удостоверение номер ноль ноль один, бланк которого всё-таки спустили. Я повесил его в рамке у входа, рядом со схемой прохода.

Аншлаг в тот вечер был такой, какого не делала ни одна премьера за полгода. Город пришёл проверить, что я цел, потрогать рамку и посмотреть кино с человеком, про которого «было, а ему ничего». Пришлось ставить приставные, потом пускать стоя, потом Юрка вывесил на дверь табличку «Билетов нет» — первую в истории заведения.

Лучшую рекламную кампанию моего предприятия бесплатно провёл отдел борьбы с хищениями социалистической собственности.

Я стоял у аппарата, вёл зал и поглядывал на стоящий на подоконнике термос — клетчатый, китайский, с пробкой на цепочке. Ира принесла его во вторник, в самый глухой день, когда в пустом углу ещё не было аппаратуры и никто не знал, чем кончится. Вошла, поставила его на подоконник, на старое место, сказала: «Чай кончится — скажете» — и ушла на смену.

Термос стоял. Прочее прикладывалось.

Глава 28

Зал «получше этого» я обещал Кэндзи в ноябре, в общежитии на Ленинских горах, легко и на выдохе, как обещают через полгода. Теперь до двадцать девятого мая оставалось три недели, и я провёл ревизию обещанного.

Вариантов в городе было четыре. ДК — но у Маргариты Ивановны на май стояли два смотра художественной самодеятельности и выпускные, и большой зал ДК не отдали бы мне даже под съезд. Дом офицеров — чужой гарнизонный устав, куда со своим кино не ходят. Горком — «посоветуемся», а советоваться они будут дольше, чем едет поезд из Москвы. И «Родина».

В «Родине» был малый зал. Я знал его давно — мимо него меня водили к каморке старика: шестьдесят четыре места, откидные кресла, настоящий экран, настоящая, пусть и осыпавшаяся, звукоизоляция на стенах. Использовался он по назначению последний раз при прошлом директоре: с тех пор там проводили собрания коллектива, хранили фанерных матросов с довоенной афиши и однажды, судя по запаху, сушили половики.

Зал стоял мёртвый посреди умирающего кинотеатра, как исправный мотор на списанном корабле. А у меня было регистрационное удостоверение номер ноль ноль один, аппаратура, репертуар, голос — и не было шестидесяти четырёх кресел с экраном.

Задача читалась с листа. Не читалось с листа одно: Роберт Иванович.

К директору «Родины» я пошёл по всем правилам — записался через секретаря, надел чистое, взял папку. Кабинет у Роберта Ивановича был большой, полутёмный, с портретом, сейфом и запахом корвалола, въевшимся в мебель, как у матери — комбинат.

Я изложил коротко и мирно: договор о совместной деятельности. Кинотеатр предоставляет малый зал в свободные от мероприятий часы, я — аппаратуру и организацию видеопоказа. Билеты идут через кассу кинотеатра, по официальной