Видеосалон 1986 - Павел Смолин

семь вечера: пятьдесят восемь человек в малом зале, его четверговая восьмёрка в полном составе, мои клубные, учительницы, врач, Толик, приехавший через весь город и севший на своё — крайнее, у прохода — место, и одиннадцать человек совершенно новых, пришедших по объявлению. Старик говорил вступительное слово девять минут, и я, стоя у аппарата, впервые слышал, как он говорит с настоящей акустикой: малый зал брал его негромкий голос и разносил по рядам, как разносил когда-то плёночный звук.

Билеты продавала Ира. Из своего окошка, слева, настоящие, с серией и контролем, по пятьдесят копеек, с ведомостью. В половине седьмого я вышел на крыльцо и посмотрел на кассу кинотеатра «Родина» снаружи, из очереди, с того места, где стоял в октябре, в первый день этой жизни, двадцать шестым.

Очередь стояла в тридцать один человек. Я пересчитал дважды.

А на стекле кассы, рядом со старым листком про киноклуб, висел новый — расписание видеолектория на июнь, вторник, пятница, суббота, начало в девятнадцать ноль-ноль. Писал его Аркадий Ильич, сам, вчера, при мне: чернилами, с нажимом, аккуратным старым почерком, который я узнал в этом городе раньше всех остальных почерков.

Подполье кончилось буднично, как и положено подполью: бумагой в стопке, четвёртой сверху.

До приезда Кэндзи оставалось девять дней, и зал «получше» у меня теперь был. Оставалось выполнить вторую половину обещания — ту, которая давалась легко.

Глава 29

Лесков приехал ко мне за четыре дня до Кэндзи, по цепочке, заложенной ещё в феврале: баба Шура вышла на Клавдию из восьмой квартиры, Клавдия — на невестку, невестка — на женщину из букинистического, а женщина из букинистического, как выяснилось, ничего не продавала, а только знала, у кого стоит.

Стояло у её сестры. Собрание сочинений в одиннадцати томах, пятьдесят шестого года, по подписке, в серванте за стеклом, между хрусталём и фарфоровой балериной. Корешки были целые, как у новых. Открывали, по словам хозяйки, дважды: когда получили — посмотреть портрет, и в семьдесят девятом, когда искали, куда муж спрятал премию.

Денег за Лескова не взяли. Взяли то, что в этом городе к лету стоило дороже денег: сестра букинистки хотела на женский сеанс «Есению», и не как все, по записи в блокнотике Нины Фёдоровны, а с гарантией и с подругой, во втором ряду.

Ассан в своём коридоре был прав: рубль — это очередь. Второй ряд на «Есению» очередью не был.

Одиннадцать томов я нёс домой в двух авоськах, и авоськи резали пальцы. Мать встретила меня в прихожей, заглянула в верхнюю, прочла на корешке фамилию и посмотрела на меня с новым подозрением:

— Это ещё зачем?

— Японцу.

— Японцу, — повторила мать тоном, которым когда-то возвращала мне «разберусь» и уточнила уже деловито: — Японец в субботу к обеду будет?

— Будет.

— Тогда я тесто в пятницу ставлю, — сказала мать и ушла на кухню, оставив меня с одиннадцатью томами и пониманием, что пирог с капустой в этом доме за месяц пекли трижды, и каждый раз по делу.

Долг Петровичу я закрыл в среду, и закрыл его не я.

Семь месяцев я искал «Экипаж». Искал через Славика, через Любу, через Рому, через Эдика у «России» в те времена, когда Эдик ещё был у «России». Весь чёрный рынок видеокассет от Москвы до Урала, прошедший через мои руки, мог предложить мне «Коммандо» в любом поколении, «Челюсти» на трёх языках и кино про собаку — но не советский фильм семьдесят девятого года, который видела вся страна. Советское кино на кассеты не писали: зачем, если оно и так идёт в «Родине» по пятьдесят копеек? А в «Родине» оно не шло, потому что открутилось уже в семьдесят девятом.

Я пожаловался на это Аркадию Ильичу в понедельник, мимоходом, между делами.

Старик снял трубку телефона — у него в каморке был телефон, внутренний, с выходом в город через коммутатор, — набрал номер по памяти и сказал три фразы:

— Галина Степановна, добрый день. Аркадий. «Экипаж», Митта, две серии, копию на среду в малый зал «Родины», заявка письмом завтра. Спасибо, и Павлику поклон.

Он положил трубку. Весь разговор занял тридцать секунд.

— Облкинопрокат, — пояснил он, увидев моё лицо. — Фильмофонд. У них там всё, молодой человек, всё, что снято в этой стране с двадцатых годов. Лежит на полках в жестяных коробках и ждёт, пока кто-нибудь догадается попросить.

Семь месяцев я искал по подпольным каналам то, что лежало на государственной полке в сорока километрах от меня и выдавалось по телефонному звонку. В той жизни у меня был отдел закупок из девяти человек. Ни один из них, я уверен, не догадался бы тоже.

В среду в малом зале стоял машзавод. Не весь — участок комплектации и половина кузнечного, человек пятьдесят, пришедших со второй смены по моему личному приглашению, переданному через Толика. Петрович сел в первый ряд, в середину, с той же пустой авоськой, с которой провожал меня от проходной в октябре, и за три часа двух серий не шевельнулся ни разу. Кузнечный на пожаре в самолёте взвыл так, что Аркадий Ильич выглянул из будки киномеханика — проверить, цела ли плёнка.

После сеанса Петрович задержался у выхода, дождался, пока я подойду, и сказал одно слово:

— Был.

Кивнул — как тогда, у вертушки, как расписался, — и пошёл к остановке.

Я вычеркнул в тетради строку, которая висела на правой странице с октября.

Кэндзи приехал в пятницу, двадцать девятого, одиннадцатичасовым московским, в пятом вагоне, — поезд уходил из Москвы по чётным, и двадцать восьмое как раз было чётным.

Я стоял на перроне с шести утра, потому что поезд приходил в шесть сорок, а за две жизни я так и не научился приходить на вокзал к прибытию. Поезд пришёл в шесть пятьдесят восемь. Из тамбура пятого вагона первой, как всегда, высунулась Люба, увидела меня и сообщила вместо приветствия:

— Твой, что ль? В очках?

— Мой.

— Всю дорогу мне окна протирал, — сказала Люба с интонацией, в которой ужас мешался с уважением. — Газетой. Я говорю: сынок, не надо, у меня тряпка есть. А он говорит: газетой лучше. Я потом проверила — лучше. Вот что это такое, а?

Ответить мне было нечего.

Кэндзи вышел следом — в том же свитере под горло, с чемоданом, аккуратным, как его кассеты, и с лицом человека, который всю ночь не спал не от неудобства, а от событий.

— Здравствуйте, — сказал он, как на экзамене, и тут же, без перехода, потому что не мог держать это в себе дольше: — Вы знаете? На Красную площадь сел самолёт.

— Сел, — кивнул