Видеосалон 1986 - Павел Смолин

— Вы знаете? — Кэндзи удивился. — Об этом не было в газетах. Об этом говорили на вокзале. Шёпотом. Немецкий мальчик, один, на маленьком самолёте. Прямо у собора. — Он снял очки и протёр их свитером. — Это правда или это… фольклор?

— Правда.

Я знал, что это правда, лучше, чем кто-либо в этом поезде, включая машиниста. Я знал, что сел он вчера вечером, что звали его Матиас, что ему было девятнадцать лет и что через три дня за этого мальчика снимут министра обороны. Об этом я, конечно, не сказал. Сказал только, что правда, и Кэндзи посмотрел на меня тем же взглядом, каким смотрел в общежитии, когда я понимал мультипликацию без языка.

В город мы ехали на трамвае, и Кэндзи смотрел в окно так, как смотрят в первый раз на страну, которую два года изучал по Лескову: жадно и с поправками.

— Это похоже, — сказал он наконец, провожая глазами дровяные сараи. — Очень похоже на книги. Только книги грязнее.

Весь следующий день я водил его по городу, как водят инвестора по объекту, и Кэндзи оказался лучшим инвестором в моей практике: он ничего не хотел купить и всё хотел понять.

Сначала — красный уголок. Он постоял у двери, посмотрел на двадцать восемь стульев, на разметку прохода мелом, на ведро с песком, на стену с детскими рисунками — нитка к июню шла уже в пять рядов, и на двух рисунках из последних, я видел, была нарисована девочка в синем, которую эти дети ещё не видели, но о которой им рассказал Витя Тарасов, подслушавший наш разговор со стариком. Кэндзи долго смотрел на эти два рисунка.

— Вы им рассказывали?

— Нет. Слух.

— Слух, — повторил Кэндзи, пробуя слово на вкус, и записал в тетрадку.

Потом — «Родина», малый зал, шестьдесят четыре кресла, настоящий экран. Кэндзи прошёл по рядам, сел в последний и поднял голову на экран, как смотрят на гору.

— Вы обещали зал получше, — сказал он. — Это получше.

А потом — каморка методиста, где за столом, под программой недели французского фильма шестьдесят восьмого года, его ждал Аркадий Ильич.

Разговора этого я не забуду.

Двое людей, взявших с меня одно и то же обещание — один в Москве, на девятом этаже общежития, другой в Стародольске, в двенадцатом часу ночи, — сидели друг напротив друга и очень вежливо молчали. Старик — потому что не знал, как начать диалог с иностранцем. Кэндзи — потому что сидел перед картотекой, и картотека эта произвела на него действие, которого я не ожидал: он смотрел на ящички от посылок так, как Аркадий Ильич в феврале смотрел на японскую картину.

— Это всё — рукой? — спросил он наконец. — Каждый фильм? С пятьдесят седьмого года?

— Каждый, — сказал старик.

— В Японии, — сказал Кэндзи медленно, — это делают институты. Большие. Здесь это делает один человек.

— Здесь это больше никто не делает, — поправил Аркадий Ильич, и в этом была вся его тридцатилетняя горечь, и Кэндзи её услышал, потому что был филолог.

Дальше старик сделал то, ради чего, я думаю, он и ждал этой встречи с февраля. Он выдвинул новый ящичек, достал чистую карточку, положил её перед Кэндзи и спросил тот же вопрос, что тогда, в темноте:

— Кто это сделал?

Кэндзи взял ручку и написал на карточке три иероглифа — сверху вниз, аккуратно, в той же манере, в какой подписывал кассеты своей матери. Потом, подумав, ниже, латиницей, фамилию. Потом год.

Аркадий Ильич взял карточку, посмотрел на неё поверх очков, как на документ, которому некуда деться от проверки, и поставил в ящик. Первая карточка в его картотеке, которую он не мог прочесть.

— Запомните этого человека, — сказал Кэндзи. — Он будет… — Он поискал слово и выбрал осторожное: — Известным.

Старик снял очки.

— Молодой человек. Я тридцать лет пишу на этих карточках имена, которые будут известными. Половина не стала. — Он надел очки обратно. — Но этот станет. Я видел.

Я стоял у двери и молчал. Кроме меня в этой комнате никто не знал, насколько они оба правы.

Японскую картину мы показали людям в субботу, тридцатого, в девятнадцать ноль-ноль. Билеты Ира продавала из своего окошка по пятьдесят копеек, и к половине седьмого в малом зале не осталось ни одного из шестидесяти четырёх мест, а Юрка вынес из фойе приставные.

Я стоял у двери и считал, потому что не умею иначе.

Пришли все. Не «все, кого я позвал», — а все, потому что город, как выяснилось, сам собрал себе список. Первые три ряда заняли дети с Витей Тарасовым во главе — детский сеанс в полном составе, привели родителей. Каратисты сели вчетвером, как тогда, в первый раз, — Мурат, Кабан, Тёма и молчаливый четвёртый. Толик занял крайнее у прохода. Мать сидела с тремя товарками из цеха, в выходной кофте. Тётя Валя пришла без швабры, но с ключами. Нина Фёдоровна привела свою «запись». Баба Шура с Клавдией и дед Игнатьев без детей. Восьмёрка старика, учительницы, врач. Гена с радиофака. Нелля Аркадьевна, которая раньше не ходила к отцу на кино ни разу за тридцать лет, — я видел, как он её увидел, и как ничего не сказал. У двери, в форме, прислонившись к косяку, стоял Сомов — не по службе, судя по тому, что без фуражки.

Кэндзи сидел рядом со мной, у микрофона, и не смотрел на экран. Он смотрел на зал.

— Вы будете переводить? — спросил он шёпотом, когда погас свет.

— Нет.

— Совсем?

— Вы в ноябре хотели посмотреть, как они будут смотреть. Смотрите.

Вступительное слово говорил Аркадий Ильич. Две минуты — его рекорд краткости. Он сказал, что эта картина пришла из Японии, что языка её в зале не знает никто, кроме одного человека, которого он представит после, и что перевод этой картине не нужен, как не нужен перевод дождю. Больше он ничего не сказал и сел.

Пошла картинка.

Первые минуты зал смотрел так, как любой зал смотрит на заграницу, — настороженно, с поправкой. Лес из грибов, жуки размером с дом, чужие вертикальные титры. Кто-то в задних рядах шёпотом спросил: «Это чё, мультик?» — и на него шикнули сразу с трёх сторон, и я узнал голос одного из шикающих: Толик.

А потом появилась девочка на белом планере, и зал перестал поправлять.

Я смотрел эту картину в той жизни раз двадцать. В эту ночь я её не смотрел. Я смотрел, как её смотрят шестьдесят восемь человек, которые не понимали ни одного