Видеосалон 1986 - Павел Смолин

Я сел и молчал, пока она мазала ладонь облепихой и бинтовала, туго и аккуратно, как бинтуют брак, который ещё можно спасти.

Около восьми в дверь постучали. На пороге стояла тётя Валя. В руках у неё было ведро — новое, эмалированное, полное речного песка.

Она прошла мимо меня, не говоря ни слова, на кухню, поставила ведро у двери в прихожую, посмотрела на него, поправила, чтобы стояло ровно, — и только тогда обернулась.

— В уголок второе снесу, — сказала она. — У второй двери поставлю. А это — сюда. В дом. — Она помолчала. — Блажь, говорила. Всю зиму говорила. Дура старая.

И ушла, хлопнув дверью — казённой, между прочим.

Ира пришла к девяти. Как узнала — не спрашивал, в этом городе глупо спрашивать, как узнают. Она стояла на пороге, в платке, без пальто — июнь, — и в руках у неё был термос.

Она увидела мою забинтованную руку. Потом лицо. Потом — снова руку.

— Живы все? — спросила она.

— Все. Пятьдесят два.

— Вы считали.

— Я всегда считаю.

Ира кивнула, как будто этот ответ был правильным и других не предполагалось. Налила чай в крышку термоса, протянула — и, увидев, что правой я взять не могу, не отдала, а сама поднесла к моим губам. Держала, пока я пил. Мать, стоявшая за моей спиной в коридоре, тихо ушла на кухню и закрыла за собой дверь — впервые в жизни, потому что дверь на кухню у нас не закрывалась с семьдесят девятого года, её заклинило краской.

Она её открыла только к обеду. Специально, я думаю, чтобы мы слышали, как это трудно.

Ира ушла на смену в половине десятого. Термос остался стоять на нашем кухонном столе, рядом с ведром тёти Вали.

Забыла.

Или оставила. Я уже давно перестал решать это за неё.

Глава 31

К понедельнику город знал про пожар на Октябрьской всё, и почти всё было неправдой.

Сгорело сто человек (неправда). Поджёг японец, который приезжал к Фомину (неправда, и за японца мне было обиднее всего: Кэндзи к тому времени второй день мыл окна в Москве). Горело от кассеты, потому что кино такое, что плёнка не выдерживает (неправда, но с этой версией я бы работал в рекламе). И Фомин вынес всех на руках (неправда, но слушать было приятно).

Правдой из всего этого было одно: город испугался. А испуганный город в восемьдесят седьмом году делал то же, что и в любом другом: запрещал.

Во вторник утром тётя Валя принесла из ЖЭКа бумагу. Она несла её двумя пальцами, как несут дохлую мышь, и положила передо мной на стол, не садясь.

Распоряжение горисполкома. Всем жилищно-эксплуатационным организациям, ведомственным общежитиям, домам культуры и красным уголкам — прекратить демонстрацию видеофильмов до особого распоряжения. Помещения опечатать. Аппаратуру… про аппаратуру там ничего не было, и я понял, что писали наспех: наспех всегда забывают самое главное.

— Всех, — сказала тётя Валя. — И тебя. Под одну гребёнку. — Она посмотрела на ведро с песком у двери, на второе, которое принесла в субботу и поставила у окна. — Тех, которые горят, и тех, которые вёдра ставят. Всех.

В одиннадцать пришёл Сомов с полоской бумаги, печатью и лицом человека, которому стыдно, но который никогда не скажет этого вслух.

— Приказ, — сказал он. — Не мой.

— Знаю, товарищ старший лейтенант.

Он наклеил полоску на дверь красного уголка — ровно, по уровню, как тётя Валя вешает объявления, — и прижал ладонью. Потом постоял, глядя на печать.

— Ты ж, считай, полсотни вывел, — сказал он, не оборачиваясь. — А опечатывают тебя.

— Так всегда, — сказал я. — Кто ставит вёдра, того и проверяют. Кто не ставит — того хоронят.

Сомов посмотрел на меня долго, как в феврале, когда я показал ему тетрадь, и ушёл, не попрощавшись. Попрощался он на лестнице, с тётей Валей, и я слышал, как он сказал ей: «Ну, Валентина Тимофеевна, держись», — и как она ответила: «Сам держись».

Малого зала «Родины» распоряжение не касалось — там было государственное. Но Роберт Иванович, узнав о приказе, отменил видеолекторий на неделю «до выяснения», выпил корвалол и, по слухам, ушёл на больничный с ногой, которая заболела у него впервые с восемьдесят второго года. Ира рассказывала это без улыбки, но с тем самым выражением, с каким сдерживала смех в мае.

Сеть легла вся, в один день. Палыч крутил дома — квартира, не общественное место, — но позвонил через тётю Валю сказать, что «пока пересидит», и спросил, что будет с ротацией. Гриша не крутил ничего: крутить ему было нечего и негде.

Я сел за тетрадь в тот же вечер и просидел до утра.

Правая страница за восемь месяцев исписалась до конца. На ней стояло всё: участковый, облкинофикация, ОБХСС, родители, Заречная, пожар. Не стояло одного пункта — того, который я не записывал никогда, потому что он был записан во мне. Метр двадцать. Двери наружу. Ведро. Последний выходит и закрывает дверь.

Теперь я его записал. Весь, по пунктам, печатными буквами, на отдельных листах, вынутых из середины тетради. Двенадцать пунктов, три страницы, без единого прилагательного.

Я писал это и понимал, что пишу то, что в той жизни писали за меня. После той декабрьской ночи в Перми вышел приказ, и я его читал, и половину его пунктов считал идиотизмом, а вторую половину — запоздалым здравым смыслом. Теперь я знал, какие из них настоящие. Их было ровно двенадцать.

Проход — не менее метра двадцати. Двери — открываются наружу, не запираются во время сеанса ни изнутри, ни снаружи. Заполнение — не более числа посадочных мест, указанного в паспорте помещения; стоячих — ноль. Электропитание — один аппарат на одну розетку, удлинители запрещены, нагревательные приборы запрещены. Средства тушения — огнетушитель с действующей пломбой и ящик с песком у каждого выхода. Ответственный за сеанс — одно лицо, присутствующее в помещении от начала до конца и выходящее последним. И так далее — до двенадцатого: вечерние сеансы — с шестнадцати лет, детские — днём, с программой, согласованной с родителями.

Последний пункт я дописал уже на рассвете и перечитал. Регламент получился скучный, как инструкция к огнетушителю. Это было правильно: лучшие правила всегда скучные. Скучное не обсуждают, скучное выполняют.

На обложке я написал: «Положение о порядке демонстрации видеофильмов в помещениях общественного пользования (проект)». И подумал, что ни одна душа в этом городе ещё не видела, чтобы подпольщик сам себе принёс ограничения на трёх страницах.

В облисполком меня провёл Вадим Геннадьевич.

Точнее, провёл он себя, а меня