Видеосалон 1986 - Павел Смолин

— Кассета видеомагнитофонная, надпись на наклейке: «Том и Джерри». Одна штука. Кассета, надпись: «Дамбо». Одна штука. Кассета, надпись иностранными буквами, не читается. Одна штука. Кассета, надпись: «Кино про собаку»…

На «Наташе не давать» он остановился и в первый раз за вечер посмотрел на меня по-человечески.

— Кто такая Наташа?

— Не могу знать. Кассета куплена с рук, с наклейкой.

— Все вы так говорите, — серым голосом ответил Горбунов и продиктовал: — Кассета, надпись: «Наташе не давать». Одна штука.

Изъяли всё железо: «Электронику», «Панасоник» и прокатный «Рубин», на который я тут же, поверх описи, предъявил договор горбытуправления. Горбунов договор прочёл, поморщился — я видел, что он понял, какая переписка ему теперь предстоит с прокатным пунктом за изъятие государственного телевизора у государства, — но «Рубин» всё равно записал: система не умела останавливаться на полпути.

Тетрадь лежала у меня во внутреннем кармане куртки, и куртка была на мне. Постановление было на осмотр помещения. Личный досмотр — другая бумага, другая санкция, и Горбунов, судя по аккуратности, это знал лучше меня.

Уходя, Горбунов оставил мне копию протокола и повестку на четверг — «для дачи объяснений». Сомов выходил последним. В дверях он задержался, посмотрел на опустевший угол, где час назад стояла аппаратура, и спросил тихо, не по-протокольному:

— Сам-то понял, откуда дует?

— Понял.

— Ну вот и я понял, — заявил Сомов и вышел.

Мать прочла протокол за кухонным столом, дважды, с карандашом — так, как читала когда-то сопроводительные на бракованную партию.

Я ждал чего угодно: «вот так же отца», валидола, крика. Компаньон повела себя иначе. Компаньон нашла в протоколе три нарушения.

— Здесь, — карандаш ткнул в опись. — «Телевизор 'Рубин"» — а инвентарный номер проката не переписан, у них на задней стенке бирка. Здесь: время окончания не проставлено. И понятая Шурыгина расписалась только на второй странице, а на первой — нет. — Она подняла на меня глаза. — Опись, составленная с нарушением, — не документ, а черновик. У нас на комбинате за такую опись из ОТК выгоняли.

— Мам, ты откуда это всё?

— Клавку когда судили, весовщицу, я все бумаги прочитала, какие достала. Интересно было, за что человека сажают. — Она отложила карандаш. — Выяснилось: наполовину — за свои же подписи. Ты в четверг подписывай только то, что сам прочитал два раза. Медленно читай. Пусть ждут, им положено ждать.

А потом наступили три дня, за которые я узнал много нового и приятного.

Я никого не просил. Я — человек, у которого на каждый случай жизни был план, на эти три дня не планировал ничего, кроме повестки. План был у города.

Во вторник утром тётя Валя вынесла из недр ЖЭКа папку, о существовании которой я не подозревал. В папке, подшитые, лежали: заявка на побелку красного уголка, выполнено силами общественности; заявка на ремонт проводки, выполнено; акт об оборудовании уголка противопожарным инвентарём; благодарность жилконторы активу дома за содействие. Всюду, где полагалось имя, стояло моё, и половину этих бумаг я видел впервые.

— Ты когда розетку менял и когда красил — я всё писала, — сказала тётя Валя. — Не для тебя. Для порядку. Бумага есть — работа была. Бумаги нет — не было работы. — Она сунула папку мне. — Снеси ихнему капитану. Пусть видит: человек полгода на общественных началах помещение содержал. А деньги… — тётя Валя поджала губы, — какие деньги? Я никаких денег не видала.

Тридцать рублей в месяц она брала у меня наличными с октября, без единой расписки, и сейчас, глядя ей в глаза, я понимал, что эта женщина только что, не моргнув, положила на кон собственную голову рядом с моей.

В среду в ОБХСС явился Аркадий Ильич — сам, без приглашения, при полном параде, с портфелем. Мне об этом визите рассказала Ира, а ей — весь кинотеатр «Родина», потому что старик отпросился у Роберта Ивановича «по служебной надобности» впервые за одиннадцать лет. В кабинете Горбунова он пробыл сорок минут и оставил там: план кинолектория с печатью, акт областной инспекции с «рекомендовано к распространению», справку о шефской культурно-массовой работе — и заявление. В заявлении методист кинотеатра «Родина» просил вернуть изъятое имущество культурно-просветительного назначения, «поскольку срыв работы кинолектория в мае месяце поставит под угрозу выполнение квартального плана, согласованного с областью».

Старик бил по системе её же оружием: он единственный в городе умел объяснить власти, что, арестовав видеомагнитофон, она сорвала себе отчётность.

В четверг, перед моей повесткой, к Горбунову пришла Нина Фёдоровна Тарасова, Пролетарская, двенадцать. Она принесла бумагу, подписанную двадцатью шестью родителями, и бумага была составлена так, как умела только она: три абзаца, ни одного лишнего слова, ни одного слова неправды. Дети посещают воскресные сеансы четыре месяца. Плата символическая, для взрослых бесплатно. Успеваемость не снизилась, случаев правонарушений во дворе не отмечено, список прилагается. Женщина, чьё заявление в октябре чуть не закрыло меня, теперь тем же почерком и в том же жанре меня открывала обратно — и я оценил симметрию.

Про остальное я узнавал случайно и по частям. Что Гриша, вызванный «для беседы», на все вопросы отвечал «конкурент, отношений не имеем, аппаратура у него барахло» — и это была лучшая характеристика, какую Гриша мог мне выдать, не соврав ни слова. Что Палыч на той же беседе развёл руками: «Какие кассеты? Я зубной техник». Что инспекторша из финотдела, когда к ней пришли сверять, сухо подтвердила: гражданин Фомин обратился за разъяснениями ещё в апреле, заявление подал четвёртого мая в девять ноль пять, первым в городе, — и от себя добавила, что ей бы таких аккуратных побольше. Что Вадим Геннадьевич, узнав об изъятии, позвонил куда-то по вертушке и произнёс фразу, которую мне потом передали дословно и которой я наслаждался, как музыкой: «Товарищи, вы там определитесь: у нас молодёжная инициатива или у нас состав? А то у меня это в докладе на бюро, мне переписывать?»

Каждый из них приходил со своим жанром: тётя Валя — с актами, старик — с планом, Тарасова — с подписями, Гриша — с враньём, в котором не было ни слова лжи, комсомол — с докладом. Никто ни с кем не сговаривался, я знал это точно, потому что сговориться они не могли физически: половина из них друг друга не переносила.

В среду же, в самую глухую точку недели, почта принесла письмо от Кэндзи.

Кэндзи писал по-русски, старательно, с падежами, поставленными как стулья после чужого сеанса — почти