Видеосалон 1986 - Павел Смолин

ко мне, ровным голосом спросила расписание на май — предлог, майское расписание висело у неё в «Родине» перед глазами третий день, — взяла листок, сказала «спасибо» и вышла. Сумка была при ней. Из сумки, у самой молнии, торчала клетчатая пробка на цепочке.

Термос приходил и ушёл, не покидая сумки.

Я стоял со своим расписанием в руках и понимал, что сейчас, за пятнадцать секунд, без единого вопроса, произошёл разговор, после которого никакие мои объяснения уже не имели процессуального значения. Объясняться, собственно, было и не в чем — и это отдельно злило: за мной не числилось ничего, кроме пирога, которого я не заказывал, и чая, которого я не наливал. Но касса читает очередь, а не оправдания.

— Приятная девушка, — сказала Жанна, глядя на закрывшуюся дверь. — Строгая. Это у них профессиональное, у кассиров.

У операторов междугородной это тоже было профессиональное, но я промолчал. Молчание опять было расценено как что-то в мою пользу — у Жанны любой мой ход записывался в мою пользу, я начинал догадываться, что и отказ она приходует туда же, — и она ушла, наказав мне беречь горло: «Вы им зарабатываете».

* * *

Сигнал пришёл в четверг, с точки Гриши, и пришёл не по моим каналам — по запаху.

Я приехал на Октябрьскую менять ротацию: забирать «Полицейского», оставлять псу место в расписании. У торцевой двери общаги не было очереди. В прошлый четверг здесь стояло человек двадцать, очередь была моей отчётностью, я считал её из троллейбуса. Сегодня у двери курили трое, и по тому, как они курили, было видно: не ждут, а решают, заходить ли.

Внутри, из красного уголка, сквозь дверь, шёл звук, который я не спутал бы ни с чем: гнусавый, запаздывающий, казённый перевод с кассеты. «Срань господня», — сказал переводчик, и на экране, судя по паузе, никто ничего не сделал.

Гриша встретил меня в коридоре — сам вышел, не дал войти. Свитер с оленями сидел на нём как на вешалке: Гриша похудел лицом.

— Кассету завтра отдам, — сказал он, глядя мимо. — Не перемотана.

— Гриша. У тебя в зале что идёт?

— Кино идёт. — Он посмотрел на меня и не выдержал первым: — Слушай, не сейчас, а? Люди сидят.

Люди сидели — я слышал сквозь дверь, как мало их сидит. Я забрал у него из рук свою кассету — перемотанную, конечно, Гриша перематывал всегда, враньё у него было неталантливое — и уехал, не дожимая. Дожимать человека, который боится, — последнее дело: он ломается не в твою сторону.

Он пришёл сам, в пятницу, после моего второго сеанса, дождавшись, пока разойдётся зал. Сел на предпоследний ряд, на место, где когда-то сидела Ира, и минуты две молчал, глядя на выключенный «Рубин».

— Трое пришли, — сказал он наконец. — В прошлую среду. Спортивные, с того берега. Вежливые такие, вошли, сели, кино досмотрели. Потом старший говорит: хорошее у тебя место, Григорий. Треть будешь отдавать. И кассеты наши крутить будешь, какие дадим. У нас, говорит, своё снабжение.

— И ты отдал.

— А ты бы не отдал⁈ — Гриша дёрнулся и сразу осел. — У меня же не как у тебя. У меня комендантша да я. Аппарат унесут — и всё, кончился Гриша.

— Что дают-то? Снабжение это.

— Дрянь дают. — Гриша сморщился, как от кислого. — Боевик — копия пятая, звук плывёт, перевод — во, слыхал сам. И ещё… — он замялся и понизил голос, хотя в комнате не было никого, кроме нас и портрета, — ну, это. С бабами. Сказали: ночью крути, для своих, отдельная касса. Я один раз поставил — комендантша учуяла, чуть с общаги не съехал вместе с уголком. Я им говорю: не могу, помещение казённое. А они: твои проблемы, аренда наша — касса наша.

Он поднял на меня глаза, и в них было то, чего я не видел у него никогда, даже когда его общага бегала смотреть цветного Мёрфи на Черёмушки: у него кончилась его собственная арифметика.

— Забери меня, — сказал Гриша. — Ну, как это у вас… под сеть. Скажи им, что я твой. Тебя они не тронут — про тебя говорят, у тебя милиция на сеансах смеётся и область с бумагой была. А я что? Я один.

Полгода назад этот человек был моим главным конкурентом, у него был лучший аппарат в городе, и он поднимал билет до рубля двадцати, чтобы меня давить. Сейчас он сидел на предпоследнем ряду и просился под меня, как просятся в цех, — и поворот этот я оценил по достоинству, только радости в нём не было никакой. В той жизни я знал это правило и трижды видел его в работе: когда к тебе приходит конкурент и просит защиты, это не твоя победа. Это значит, что на рынок вышел кто-то третий, и ест он вас обоих, просто с разных концов.

— Ты и так мой, — сказал я. — С апреля, по прейскуранту. А им говорить ничего не надо. Ни про меня, ни вообще. Плати пока, что сказали, кассеты мои две недели не бери — чтоб у тебя моего не лежало ничего. За месяц ротации не должен.

— А дальше что?

— А дальше май, — сказал я.

Гриша не понял, но переспрашивать не стал — привык уже, что у меня есть фразы, которые разъясняются позже. Уходя, он задержался в дверях и сказал неожиданное:

— У тебя зал хороший. Я тогда ещё, зимой, понял, когда узнавал про тебя. Злился очень.

И ушёл. Это было лучшее, что я слышал от коллег за две жизни, включая отраслевые премии.

Про кассу «Родины» я узнал во вторник, после клуба, — от Иры, которая дождалась, пока разойдутся все, и подошла к столу с лицом дежурного, сдающего смену.

— К окошку двое подходили. В пятницу. — Голос у неё был ровный, обстоятельный, безо всякой драмы. — Молодые, спортивные. Билетов не брали. Спрашивали про вас: кто такой Фомин, где его искать, сколько собирает.

— А вы?

— А я касса. Я сказала: гражданин, сеансы по расписанию, билеты по пятьдесят копеек, справок не даём. — Она чуть повела плечом. — Один начал из себя что-то строить. Я окошко закрыла на «технический перерыв» и сидела с ним глаза в глаза через стекло одиннадцать минут. У меня перерыв — двадцать, я имею право. Ушли.

Я представил себе это стекло и эти одиннадцать минут и понял, что защищать её мне не придётся — не потому, что не надо, а потому, что